«Загадка звездного каталога Евдокса»

Лекция
25 июня 2015
19:00
Летний кинотеатр МУЗЕОН
12+
1531
0

Описание

Добавить в календарь

Первый звездный каталог был составлен школой Евдокса, открывшего в Кизике собственную математико-астрономическую школу с обсерваторией. Звездный каталог Гиппарха, изданный примерно в 129 году до нашей эры, до наших дней не сохранился, предположительно он погиб при пожаре Александрийской библиотеки.

О загадках, связанных с каталогом и его историей, рассказал Андрей Россиус, доктор наук, филолог-классик, специалист по античной и ренессансной филологии, профессор кафедры истории философии факультета философии Высшей школы экономики.

Андрей Россиус: «Загадка звездного каталога Евдокса»

В Лектории Политеха с рассказом о том, как описывали положение звезд на небе астрономы древности, выступил профессор МГУ, доктор филологических наук Андрей Россиус.

Я надеюсь, моя лекция будет не слишком трудноперевариваемой материей. К вопросу об отношении науки и литературы она годится в наивысшей степени. Сам по себе материал нетрудный, но сейчас астрономию в школе, кажется, совсем не учат, и некоторые, даже самые элементарные вещи, могут внезапно оказаться сложными. Поэтому я прошу – если что-то непонятно, сразу задавайте вопросы.

Откуда взялась основа всех современных астрономических представлений? Фон ее – некое представление о звездном небе. Все мы знаем, что есть сфера неподвижных звезд и семь видимых невооруженных взглядом светил, которые движутся совершенно иным образом. С точки зрения наблюдателя, звезды – это точки на небосводе, которые всегда, каждый день друг по отношению к другу находятся на одном и том же месте. Связано это с тем, что звезды и самые отдаленные галактики от нас настолько далеко, что их собственное движение не воспринимается нами. Надо десятилетиями, столетиями наблюдать небосвод, фотографировать его, чтобы заметить, как они перемещаются. Поэтому древние люди считали, что эти светила связаны с небесной сферой намертво. Вообще человек, глядя на небо, воспринимает его как перевернутую чашу – не в городе, конечно, но на морском берегу или на высоком холме мы именно так его и видим. Такое представление сформировалось у всех абсолютно древних народов, что – да, над Землей расположен колоссальный полукруглый свод, который совершает вращение и на котором закреплены светящиеся точки. Однако есть семь светил, движущихся самостоятельно. Во-первых, Солнце и Луна, каждый день оказывающиеся в разных местах, во-вторых, пять так называемых блуждающих светил, что по-гречески звучит как «планетос». Они тоже всякий день восходят немножко в другом месте и, более того, двигаются непоследовательно. Скажем, если мы будем каждую ночь, ровно в полночь, наблюдать Юпитер или Сатурн и ставить точку на карте звездного неба, то окажется, что они восходят и делают разные другие особые выкрутасы в разных местах: в какой-то момент останавливаются, потом идут назад, совершая петлю, и опять – вперед. Такое петлеобразное движение планет было, во-первых, загадочно, во-вторых, позволяло предположить их самостоятельность и движение по каким-то неправильным траекториям, блуждание по ним. Однако про планеты мы как раз говорить не будем – простите!

Наша тема – это тот самый небосвод неподвижных звезд, служащий фоном для отсчета движения планет и времени. Его движение абсолютно упорядоченное, закономерное, точное. Древние философы считали, что мир подлинного бытия находится за пределами нашего восприятия, и все, что существует по-настоящему, существует вне времени, буквально в вечности. Для человека с его способностью жить только в своем земном теле и воспринимать мир исключительно с помощью телесных чувств небеса и правильное движение небосвода такую вечность олицетворяли.

Это очень важная штука. Поэтому с древних времен было понятно, что звезды надо наблюдать, считать, смотреть, что с ними происходит. Так поступали еще в Вавилоне и при этом достигли больших успехов в наблюдениях за звездами посредством самых элементарных приборов. Например, при помощи гномона, состоящего из шеста, который отбрасывает тень от Солнца или от Луны, и диоптры – нечто вроде механизма нацеливания ружья. Проще всего объяснить так: две иголки всаживаются в палку. Совмещая их, одновременно наблюдаешь то или иное светило и отмечаешь в определенный час высоту его подъема над горизонтом. Совсем не обязательно иметь какие-то линзы и изощренные устройства. Иоганн Кеплер, отец научной революции XVII века, совершил ее, пользуясь исключительно наблюдениями своего предшественника Тихо Браге, а тот никакими линзами не баловался. Хотя телескоп к тому времени уже был изобретен Галилеем, Браге наблюдал по старинке – при помощи секстанта, астролябии и других разных диоптрических устройств, лишенных оптических приспособлений, и достиг при этом колоссальной точности.

В Древнем Вавилоне добились больших успехов в том, чтобы, наблюдая звезды, соотносить их расположение на небосводе с сезонными изменениями или иными природными явлениями. Помимо прочего это позволяло грамотно организовать цикл сельскохозяйственных работ. Самый характерный для всей древней астрономии пример – это внимание к раннему восходу Плеяд. Как только звездное скопление в созвездии Тельца, называемое Плеядами, впервые появляется перед самым восходом, то все, пора пахать, несмотря на холод. Появление Плеяд безошибочно указывало на скорое потепление – с пахотой, значит, следовало поторопиться. Про Плеяды упоминается везде: и в вавилонских клинописных текстах, и у Гомера, и у всех последующих поэтов. Астрономические календари вели и в Вавилоне, и – следом – в Древней Греции. Правда, в Вавилоне дальше не пошли: что в астрономии, что в математике вавилоняне создали, грубо говоря, элементарные базы данных, но не придумали теории. Ее придумали греки. Потому мы и говорим, что наука есть создание греческого ума, а вовсе не вавилонского.

Как же можно описать положение светил на небе? Непростая задача. Представьте себе: это сейчас в нашем распоряжении разные системы координат, есть сферическая геометрия, тригонометрия, проекции и, соответственно, карты, глобусы звездного неба. А если ничего этого нет? Как вы создадите звездный каталог? Вот первый шаг: собрать звезды в созвездия, выдумать, что их очертания складываются в фигуры, в которых можно угадать нечто, соответствующее местной мифологии, и, зная очертания этих созвездий, описать их словесно. Как ни странно, именно словесные описания созвездий могут быть весьма точными – конечно, не до десятых долей градуса, но тем не менее. Именно об этом у нас пойдет речь.

Первый текст такого рода, дошедший до нас, принадлежит поэту эллинистической поры, последовавшей сразу же после расцвета Афин в V–IV веках до нашей эры, когда были созданы науки, придумана история, театр, музыка, философия и многое другое переживали подъем.

За этой эпохой последовал краткий и яркий период завоевательных походов Александра Македонского, чьим домашним учителем, напомню, был Аристотель. И все последующее случилось не без влияния великого ума. Как мы знаем, Александр внезапно умер в очень молодом возрасте, на самом пике своего могущества. То ли он был отравлен, то болел чем-то – непонятно. Все его полководцы к тому моменту были назначены генерал-губернаторами, правителями разных исторических областей, завоеванных Александром, таких как Египет, Пергам, Сирия. Как только Александр умер, они сделали то, о чем мечтает любой мелкий начальник, – самому стать царем. Пусть маленьким, но все-таки царем. Так всегда бывает при деспотическом устройстве общества – иначе быть не может. Когда есть закон, стоящий над всеми, правитель – какая-то временная величина, мелкая сошка, через несколько лет его выгонят, и ему останется сидеть и писать мемуары. Но при Александре так не было – от правителя зависело все. И поэтому назначенные им чиновники, как только он умер, захотели стать маленькими Александрами. Империя моментально распалась, положив при этом начало очень своеобразному устройству мира.

Интересно, что культурная целостность сохранялась. Можно сказать, это было Средиземноморье в самом широком смысле слова – хотя Александр, конечно, зашел гораздо дальше, но его владения в Индии рухнули после его смерти мгновенно. Те же владения, которые культурно объединял, помимо прочего, греческий язык, продолжили самостоятельную жизнь в виде отдельных государств. И случилось так, что новоявленные правители выбрали для соперничества не столько поле брани, сколько поощрение наук и культур. Самыми знаменитыми центрами были Александрия Египетская и Пергам на территории Малой Азии. Кто был в Берлине и посетил Пергамский музей, видел символ расцвета этого города: грандиозный барельеф, изображающий древний миф, – битву богов и гигантов, светлого разума с дикими силами. Производит неизгладимое впечатление. Это символ эпохи состязания в области культурных достижений, удивительным образом сохранившийся.

И дело, естественно, не ограничивалось скульптурами. Состязались, кто добудет больше древних рукописей знаменитых произведений греческой литературы. Вы вдумайтесь, это III–II века до нашей эры! Как сейчас XVIII век для нас. Времена расцвета афинской литературы, когда были созданы самые знаменитые греческие произведения и ранее (Гомер вообще писал в VIII веке до нашей эры). Конечно, все эти сочинения уже тогда значили примерно то же, что значат сейчас для нас. Более того – во всем греческом мире школьников учили на гомеровских текстах. Учили грамматике, построению речей – всему, вплоть до арифметики. И это вообще не самая тривиальная вещь: в XX веке было доказано, что гомеровские тексты написаны на языке, на котором никто никогда не говорил. Это искусственный язык, созданный на основе разных диалектов, разных эпох с одной единственной целью – обеспечить возможность поэтический импровизации. Понимаете? Там, где по мелодике подходит слово из другого диалекта, его берут и с помощью него строят убедительную строку. Это я к тому, что в основе культуры совершенно не должно быть что-то натуральное и посконное. Вот в основе одной из величайших культур – а возможно, и величайшей – лежала вещь совершенно искусственная, и по ней учили детей веками. И ничего, да? Даже хорошо получилось.

Но вернемся к наследию Александра Македонского. Бурная деятельность в соперничавших друг с другом Александрии и Пергаме породила интересное явление: лучшие ученые, занимавшиеся, в частности, гомеровскими рукописями, естественным образом оказались и самыми знаменитыми поэтами. Почему – понятно: как ты будешь разбираться в поэтическом тексте, если сам не поэт? Именно эти люди придумали филологию и филологические методы, придумали сравнительную грамматику и много-много других вещей. В Александрии было святилище муз, или мусей (отсюда слово «музей»), – заведение, которое формально считалось святилищем муз, прибежищем, так сказать, людей творческих. Лучше всего известны из постоянных резидентов мусея Каллимах и Арат. И вот Арат получил от одного из наместников Александра Македонского задание – изложить в стихах звездный каталог Евдокса.

Кто же такой был этот Евдокс? Знаменитый ученый и философ, ученик великого Платона. Что это значит? То, что он прошел весь курс занятий, какими бы они там не были, в Платоновской Академии, и среди его сочинений были труды, посвященные вопросам, называемым ныне астрономическими. Евдокс жил с 408 по 355 год до нашей эры. Наиболее известен его труд «Зеркало» – изложение так называемой звездной мудрости, рассказ о том, как располагаются звезды на небе. К сожалению, до нас не дошло почти ни одного слова оригинала. Зато полностью сохранилась поэма, написанная Аратом, жившим примерно с 310 по 260 год до нашей эры, на сто лет позже Евдокса.

Арат написал поэму под названием «Явления», что по-гречески звучит как «файномена» (отсюда слово «феномен», в современных языках употребляемое). Поэма эта была сразу же признана литературным шедевром и получила большую популярность; в течение многих веков она использовалась как школьный текст по астрономии, из-за чего возникла масса трудностей. Очень уж она сама по себе непроста. Это примерно как если бы учебным пособием сделали сборник стихов Осипа Мандельштама: степень рафинированности текста Арата примерно такая же, хотя в нем и излагается подробно учение из трактата Евдокса. Благодаря своей популярности и невзирая на множество искаженных интерпретаций, возникавших в Средние века, «Явления» дошли в нетронутом виде до эпохи Возрождения, были изданы типографским путем и обрели, хочется надеяться, вечную жизнь.

Как же перелагает звездный каталог Евдокса поэт Арат? Я позволю себе прочитать кусок в поэтическом переводе. Добавлю лишь, что популярности Арата во многом способствовало вот что: из вступления к поэме «Явления» Апостол Павел знаменитым образом цитирует строчку в своей проповеди на ареопаге в Афинах, которая описана в «Деяниях апостолов»: «Как и сказали некоторые знаменитейшие из ваших поэтов – ведь мы Его дети». Понятно, что Арат говорил не просто о боге, а конкретно о Зевсе, потому что Арат соединяет звездный каталог Евдокса с этическим учением стоиков, приверженцем которого был. Учение это провозглашает, что цель жизни – добродетель, то есть жить согласно природе. Но под природой понимается не то, что понимаем мы сейчас, а тот естественный порядок вещей, установленный разумным началом, а именно Зевсом, верховным из богов. И первые строчки его поэмы – это гимн Зевсу. А дальше уже описывается звездное небо:

С Зевса начнем. Никогда мы, смертные, не оставляем
Не нареченным его – он всюду: им полны дороги,
Полны собранья людей всевозможные, полно им море
И берега – мы все и везде обращаемся к Зевсу:
Мы ведь порода его – а он, опекая потомство,
Знаменья верные шлет и к труду понуждает народы,
Помнить веля о насущном: речет им, когда ожидает
Почва волов и мотыги, когда приближается время
В пашню бросать семена и в поле окучить посадки.
Кто, как не Зевс, в небесах утвердил самолично приметы,
Облик созвездиям дав; на все протяжение года
Звезды предусмотрел, которые точно укажут
Людям пределы времен, чтоб все прозябало исправно.
Вот почему он и первый всегда, и последний в молитвах.
Радуйся, отче, ведь ты человеку и тайно, и благо,

Радуйся, прежние людей поколения, радуйтесь, музы медоточивые.
Вас я молю, до конца направляйте песнь мою
Да смогу по достоинству чествовать звезды».

И дальше начинается рассказ о звездах:

Множество их по различным путям совокупно влекутся
Вместе со сводом небес – непрестанно, вседневно и вечно,
Но не смещаясь отнюдь, напротив, в недвижности косной
Ось утвердилась; надежно она в равновесии Землю
Посередине хранит, а вокруг обращается небо.
Остиями ограничена ось обоюдосторонне:
Южное скрыто от глаз, супротив обозримо другое –
С севера над Океаном. Вокруг две Медведицы рядом
Связно с осью бегут, за что и прозвали их «Возы».
Головы держат они неизменно у чресел друг друга,
Плечи одной с плечами другой расположены вровень,
В стороны смотрят, однако, противные. Ежели верить,
С Крита они вознеслись по веленью великого Зевса
В небо, в награду за то, что оного – в бытность младенцем –
Скрыли в пещере и там в течение года питали;
А между тем отвлекали Куреты диктейские Крона.
Их различая, одну Киносурой наименовали,
Гелика – имя другой. По Гелике мужи ахейцы
В море открытом судов, направление определяют,
А финикийцы простор бороздят, Киносуре вверяясь.

Верно, что Гелики ясной легко угадать очертанья:
Полностью зрима она тотчас с наступлением ночи;
Но Киносура, хотя и мала, удобнее кормчим,
Ибо по меньшему кругу она совершает вращенье:
Именно с ней безошибочный путь сверяют сидонцы.
Словно течение реки меж оных Медведица берег,
Вьется – великое диво! – Дракон, извернувший бессчетно
Тело. А те с обеих сторон от изгибов несутся,
Соприкоснуться страшась с темно-синей водой Океана.
Краем хвоста достигает Дракон одной из Медведиц
И обвивает кольцом другую: хвоста оконечность
Над головой замерла у Гелики, а Киносура
Держит в изгибе чело, и вьется драконово тело
Окрест ее головы, добираясь до лапы, откуда
Вдруг повращается вспять и обратно стремится. Нимало
Звездами змея глава не обделена, но сияют
Две на висках и две на глазах, и единая снизу
Край украшает брады устрашающему исполина.

И так далее. Мы видим, что это поэтическое описание, в которое вплетены мифы, обосновывающие помещение созвездий на небе. Было целое направление мифологической литературы, именуемое катастеризмами, о том, почему та или иная фигура оказалась на небе. При этом очертания описаны так, что их невозможно спутать: очень много деталей относительного расположения линий, образующих эти светила. Там, где линиями нельзя исчерпать дело, указываются конкретные звезды: «две на висках, две на глазах и единая снизу». Или, к примеру:

Наклонена его голова, словно он озирает
Гелики хвост, который черта безупречно прямая
С пастью и правым виском драконовым соединяет.
Там по поверхности вод его голова проплывает,
Где воедино слились с восхожденьем пределы заката.

Это значит, что Медведицы страшатся касаться темных вод океана, а голова дракона проплывает там, где слились пределы заката с восходом, то есть она движется по кругу, который образуют никогда не заходящие звезды.

Здесь уже надо чуть-чуть обратиться к понятиям школьной астрономии: смена времен года, как мы знаем, происходит от того, что земная ось наклонена по отношению к перпендикуляру, проведенному через орбиту Земли вокруг Солнца, на определенное число градусов. Земля вращается и действует как гироскоп, как движущаяся вещь, не меняющая своего положения в пространстве вне зависимости от изменений окружающих ее разных систем. Самый типичный пример – юла. Если юлу запустить и поставить на доску, а доску потом наклонить, вращающаяся юла не наклонится, а заскользит вниз, будучи направленная так, как вы ее пустили. Из-за того, что Земля – та же юла, она летом расположена так, что больше времени Солнце освещает одну ее сторону, а через шесть месяцев так, что больше освещается другая стороны. Из-за этого происходит смена времен года, и из-за того же на небе есть области, которые мы не видим никогда в наших широтах. А есть области, которые видим каждую ночь ровно наполовину или на треть. И есть, наконец, небольшая околополярная область, ее мы видим и зимой, и летом. На основе таких описаний можно делать выводы о том, какое звездное явление описывал Евдокс. Но выводы оказываются странными.

Казалось бы, какое небо должен был описать Евдокс? По всей видимости, афинское небо рубежа IV–V веков до нашей эры, если он сам проводил астрономические наблюдения, или чуть раньше, если воспользовался наблюдениями предшественников. Но исследования показали – если считать, что он описывает звездное небо своего времени, то он должен был находиться на широте 38°, а это примерно широта Ашшура, что в Ассирии. И что с этой правдой делать? Можно предположить, что Евдокс описывает небо с какой-то ошибкой. Или – что чуть вероятней – использует вавилонский материал. В общем, странно, и ничего с этим не получается, потому что описание это, невзирая на то, что оно, как видите, словесное и в нем нет никаких цифр и координат, достаточно точное, чтобы рассуждать с точностью до одного градуса. Вот такая удивительная вещь!

И в связи с этим были предложены разного рода решения. Среди самых радикальных было, например, следующее: на самом деле Евдокс описывает вовсе не небо, а звездный глобус, и этот глобус сделан с ошибкой в юстировке оси. Она должна быть направлена на Полярную звезду, расположенную в центре незаходящей области небосвода, и являться в проекции продолжением оси земной. Если предположить, что ось на глобусе неправильно наклонена, этим можно объяснить любые ошибки. Но с этим плохо соотносится порядок созвездий, и в таком случае Евдокс (либо Арат), описывая этот глобус, должен был, так сказать, переворачивать зеркальную проекцию в уме. Потому что небесный глобус описывает небо снаружи, из Вселенной – древние глобусы таковы, это правда.

Были и другие объяснения: например, что Евдокс воспользовался вавилонским источником. Но – зачем ему это надо было? Он великий ученый древности. Что же тогда? Как предположил один видный немецкий специалист, возможно, звездный каталог написал вообще никакой не Евдокс, и нам надо спасать честь Евдокса поскорее, ведь не мог же великий ученый так напортачить? Ладно – Арат, ему какой текст дали, такой он и воплотил. Но что же тогда под именем Евдокса было, что же? А была некая древняя астрономическая традиция, основанная, видимо, на вавилонских данных, некритически воспринятыми греками чуть ли не в гомеровские времена, – так называемая морская астрология. Название идет из свидетельств о древнем милетском философе Фалесе. Вообще в слове «астрология» нет ничего астрологического изначально. Наука о светилах может называться по-гречески астрономией, а может и астрологией, и только после того как поняли, что астрология есть вещь ненаучная (а поняли это только в эпоху очень поздней Античности), названия стали различать.

Какие еще варианты можно предположить? Ключевой момент в том, что Евдокс – ученик Платона, а платоновская астрономия очень своеобразная вещь, и об этом надо сказать два слова. В своем самом великом диалоге «Государство» Платон отвечает на вопрос, что такое справедливость. И оказывается, что тут необходим мысленный эксперимент. Надо построить идеальнее государство, которое, как душа мудрого человека, будет состоять из трех частей: разумной, эмоциональной и инстинктивной.

Соответственно, есть три рода людей. Те, которыми верховодит часть инстинктивная, ответственная за желания и их удовлетворение; те, у кого преобладает эмоциональная часть; и те, у кого часть разумная управляет всеми другими. Подлинно достойным и совершенно нравственным человеком будет представитель третьих, – только он способен подняться над телесным существованием и заглянуть в вечность. И точно так же должно быть устроено идеальное государство: в нем будут те, кто отвечает за материальное благоденствие. Будут и те, в ком силы разума не хватает, чтобы полностью овладеть чувствами, и главенствует в них эмоциональная сфера, которую сокращенно Платон называет «гневной». Это стражи, войско, полиция. Наконец, во главе встанут те, кто способен ценой больших жертв подчинить разумной части души все остальные, стать подлинно рациональными существами. Таким людям доступно истинное высшее благо, и они не нуждаются более ни в чем. У таких людей не будет никаких прав, а будут только обязанности выяснять, что есть благо, и транслировать это знание всем вокруг.

Будущих философов будут отбирать из общего числа детей – анализируя склонности и способности. Далее в течение десяти лет они будут учиться исключительно математике, состоявшей в платоновские времена вовсе не из одной только арифметики, но еще из геометрии, астрономии, музыки. И только после того как мудрецы изучат эти четыре математических дисциплины и еще пять лет проведут, овладевая диалектикой, они будут готовы к тому, чтобы время от времени наблюдать истину и заботиться о благе.

А почему именно математика? Ну, это очень сложный философский вопрос, его на пальцах не объяснишь. Просто математика дает нам пример того, что абстрактные вещи могут реально существовать. Платон говорил, что когда мы рассуждаем о треугольниках, многогранниках и других фигурах, то должны понимать, что это вовсе не те фигуры, которые мы чертим на песке. Понимаете, разницы нет – чертите вы их на песке или при помощи лазерного принтера выжигаете на листе титана. Несмотря на то, что мы их не видим, не можем пощупать, они даже более конкретны, чем любые сделанные собственными руками фигуры. Вот такая вот математическая интуиция очень важна и для Платона, и для платоников. Истина существует как раз в том, что нельзя пощупать. Оно более конкретно, чем то, что доступно нашему чувственному восприятию. И математика – это путь к истине.

Почему туда же входят астрономия и музыка? В Античности музыкальная теория была дисциплиной прежде всего математической, посвященной весьма абстрактным пропорциям. Придумали ее еще пифагорейцы – именно они открыли закон, согласно которому музыкальные интервалы подчиняются законам пропорций. Это навело на мысль, что вообще все в мире так или иначе подчинено цифрам. А почему астрономия? Платон в «Государстве» говорит интересную вещь: мы можем изучать астрономию так же, как геометрию, с применением общих положений, а то, что на небе, оставим в стороне. Но раз мы хотим действительно строить астрономию и использовать еще не использованные разумные по своей природе начала нашей души, астроном должен научиться наблюдать. Но каким образом представить хаотическое петлеобразное движение планет на небе? Среди учеников Платона – из тех, кто рьянее всех принялся за этот вопрос, – был как раз Евдокс. Именно он придумал знаменитую теорию концентрических сфер, которые вращаются вокруг друг друга, имеют общий центр, при этом не всегда планета находится на сфере – на ней может находиться сам центр вращения. И тогда из двух равномерных кругов вращения можно составить ту проекцию, которую мы видим на небе. Это сейчас мы знаем, что на деле все планеты вращаются вокруг Солнца. А Евдокс не знал. Он придумал эту теорию, Аристотель ее усовершенствовал, а Птолемей, знаменитый философ и астроном, сочинение которого было переведено в Средние века арабами, а позднее на латынь под названием «Альмагест», отшлифовал. Благодаря доработкам Птолемея теория позволяла рассчитывать положения планет на сотни лет вперед с огромной точностью. И никому не приходило в голову усомниться в истинности такой картины мира. Вплоть до Джордано Бруно. Но это уже другая история. Вот чем в действительности занимался Евдокс. И если бы Арат хотел в своей поэме показать величие ученого, он бы изложил теорию движения планет. Но он говорит так: да, есть пять светил, которые движутся не так, как остальные, а по своим собственным путям, но пути эти я описывать не стану, а буду петь о вечных и возвращающихся на одно и то же место звездах, в которых проявлена мудрость Зевса.

Скажу сразу: я полагаю, что Евдокс действительно заимствовал некий ближневосточный источник. Однако беда в том, что с ближневосточными источниками все не так складно, как хотелось бы. В XIX веке был найден клинописный текст «Мул Апин». Датируется он примерно VII веком до нашей эры и содержит звездный каталог и данные о параллельных восходах и заходах светил, а также рассуждения о путях Луны и связях восходов и направлений ветра. Так вот поэма Арата – помимо изложения самого звездного каталога – содержит примерно те же разделы, что и «Мул Апин». Датировка нам известна – около VII века до нашей эры, – но если рассмотреть звездное небо, в описаниях на клинописных табличках оно примерно такое же, как у Арата. Как показывают расчеты разных ученых, например, знаменитого Бартеля ван дер Вардена, автора «Пробуждающейся науки», производящего вычисления по гелиакическим восходам, то есть по восходам светил, которые появляются прямо перед восходом Солнца, – датировка примерной картины неба примерно соответствует 1400 году до нашей эры. Напрашивается мысль, очень простая: в трактате «Мул Апин» мы видим популярную компиляцию не специально проводившихся астрономических наблюдений, а каких-то общепринятых старых данных, для конкретной широты и конкретной эпохи совершенно не обязательно подходящих. Эта авторитетная компиляция была каким-то образом импортирована греками, что неудивительно, если учесть, что незадолго до записи гомеровских поэм в VIII веке до нашей эры греками было заимствовано письмо финикийцев, семитского средиземноморского народа, родственного иудейскому племени. Письмо, которое похоже на древнееврейское, но чуть расширенное и дополненное. В результате получилось письмо древнегреческое, которое потом заимствовали древние римляне, а также все европейские народы, в том числе в довольно позднюю эпоху – славяне. И точно так же, как мы пользуемся финикийским письмом, могла быть заимствована и астрономическая традиция. Евдокс всего лишь дал ей систематическое изложение, имея в виду популярную в Античности теорию 19-летнего цикла.

Дело в том, что одной из важных задач античной наблюдательной астрономии было приведение в соответствие солнечного и лунного циклов. Тут важно понимать одну совершенно очевидную вещь: лунный цикл – это месяц, солнечный – год. Самые повторяющиеся циклы в природе. Но беда в том, что они плохо друг с другом соотносятся – все время происходит перехлест. Солнечный год состоит не из двенадцати месяцев, а чуть поменьше, и поэтому надо было придумать закономерность, которая бы позволяла их как-то приводить в однозначное соответствие. Античный астроном Метон предложил некий 19-летний цикл. Впоследствии это оказалось не совсем точно, но все же считалось большим достижением. Возможно, Евдокс компилировал свой каталог, используя и это знание тоже. И мы видим интересное дело: у Арата в переходе к рассуждению о параллельных восходах и заходах светил во второй части его поэмы есть строки:

Или не видишь? Когда появляется с запада тонкий
Серп Луны, возвещает она начавшийся месяц;
При наступлении дня четвертого будет впервые
Света довольно ее, чтоб тень обозначилась; восемь
Дней в полулуньях, а полной Луной разделяется месяц
Надвое. Так, наклоненье и облик чела изменяя,
В месяце каждому дню порядок Луна указует.
Крайние точки ночей по двенадцати знакам надежно можно узнать:
Но когда в продолженье великого года
Пар распахать настанет пора или саженцы сеять –
Все это Зевс человеку открыл в небесных явленьях.
Даже на судне плывя, пределы зимы многобурной
Можно узнать – лишь смотри, как возносится над Океаном
Немилосердный Арктур и любые другие светила,
Перед рассветом – одни, с наступлением ночи – другие.
Солнце, стремящее бег по великой дороге, обходит
Все эти звезды подряд в течение года, свершая
Попеременно восход и заход в сочетании с каждой:
Новый рассвет созерцает звезда ежедневно иная.
Ныне и ты приобщен к сей мудрости. Ибо в согласье
Приведены девятнадцать кругов светозарного Солнца,
Знаки, которые ночь от пояса к крайним пределам
По Ориону стремит, бесстрашного Пса достигая,
И остальные светила, которыми Зевс самолично
И Посейдон подают непреложные смертным приметы.

Здесь говорится о 19-летнем цикле приведения в порядок кругов Солнца с фазами Луны как о большом достижении и о мудрости, к которой надо приобщиться, чтобы познать закон Зевса, помогающий правильно устраивать жизнь. Вот каким образом спасается честь Евдокса, ибо не в этом его собственное интеллектуальное достижение, а в создании изощренных механических схем, которые позволяют свести все наблюдаемые на небе явления к равномерным кругам движения. А также объясняется такое странное расхождение между описываемым состоянием неба, эпохой и местом описания – расхождение присутствует уже в первоисточнике. Как это зачастую бывает, то, что становится учебником, содержит в себе науку довольно таки устаревшую.

Так почему сам Евдокс, имевший репутацию большого ученого, воспользовался не собственными наблюдениями, а уже готовыми сведениями? Может, потому что центр его научных интересов был не в наблюдательной астрономии? Ведь что такое наблюдательная астрономия в ту пору? Не квазары и не туманности наблюдать, не искать черные дыры, а лишь уточнять координаты звезд на небе, выражая их при помощи вот таких описаний: «На пупке у нее две ярких звезды, а на сосцах по одной тусклой». Типичное описание этого каталога. Еще один знаменитый пример – и кто-то, возможно, знает этот замечательный памятник эллинистической скульптуры видел – «Атлант» Фарнезе, который хранится в Национальном музее в Неаполе. Атлант держит на плечах шар с изображением неба, барельефом созвездий и небесных кругов в том числе. Это по сути изобразительный пересказ каталога Евдокса.

Так почему Евдокс заимствовал астрономические данные? Потому что он не проводил никаких наблюдений вовсе и не был астрономом-наблюдателем. Он был платоником, выполнял указания своего великого учителя и в этом достиг весьма неплохих результатов.

Политехнический музей, Государственный литературный музей, Российский государственный гуманитарный университет и Парк искусств МУЗЕОН приглашают на популярные лекции цикла «Картина мира в развитии: литература + наука».