В ожидании волн, частиц и премьеры

116
0

Премьера фильма «В ожидании волн и частиц» – важное событие для V Международного фестиваля кино о науке и технологиях 360°. Это единственный российский фильм в программе – о российских ученых, решающих глобальные научные задачи, ищущих доказательства существования еще не открытых элементарных частиц. Режиссер картины Дмитрий Завильгельский рассказал Политеху, как найти компромисс между точностью и искусством, и о том, почему в России практически нет научно-популярного кино.

О чем ваш фильм «В ожидании волн и частиц»?

– Это фильм об известных российских физиках, которые заняты решением глобальных научных задач. Изначально мы хотели снять кино о риске в науке, эту идею предложил мой друг, астрофизик Сергей Попов. Помните советский фильм «Девять дней одного года», где физики получили дозу облучения? Сейчас актуальна другая проблема, психологическая: исследования, которым можно посвятить долгие годы, но так ничего и не найти. Скажем, Хиггсу повезло – он дожил до того момента, когда открыли частицу, названную его именем, и получил Нобелевскую премию. Но большинству исследователей все же не везет.

Неизвестно, к чему приведет решение этих проблем. Например, когда Герц доказал существование радиоволн, он сказал: это, конечно, очень интересно, но, скорее всего, будет абсолютно бесполезно для человечества. А сейчас мы без них просто не мыслим свою жизнь. И если мои герои найдут явления, над которыми работают – гравитационные волны, аксион и магнитный монополь, – это будет большое достижение для них и для всего человечества, это будет достойно Нобелевской премии.

Как вы выбирали героев фильма?

– Это тоже заслуга Сергея Попова. Поначалу он предложил семь научных направлений и семерых героев, но семь тем – это уже тянет на сериал. Я выбрал троих: Валентина Руденко, Сергея Троицкого и Андрея Ростовцева. И когда мы начали работать, я понял: вот они – герои, что больше никого и не нужно.

Где вы снимали фильм?

– Часть материала мы сняли в Москве, но в основном съемки проходили в удивительном месте – в Баксанской нейтринной обсерватории в Приэльбрусье. Это целая сеть тоннелей, вырытых Метростроем в горе Андырчи, чтобы ученые могли ставить эксперименты в изоляции от внешних воздействий, космических лучей. Изначально это было сделано для работ, связанных с элементарными частицами, с нейтрино, там произошли значимые открытия.

Находиться там – это совершенно потрясающее чувство. На глубине трех километров в толще пород идет вагонетка – несколько километров вглубь горы, и ты попадаешь в огромные залы с разными специальными приборами. Удивительно. Раньше там делалась наука, но, к сожалению, в девяностые годы это дело остановилось. И потом – там неспокойный регион… В наши дни в научном плане здесь затишье, потому что подобные сооружения есть в Европе – в горах Италии работает подземная лаборатория Гран-Сассо. Ученым было и дешевле, и спокойнее проводить эксперименты там. Но сейчас Институт ядерных исследований РАН (Баксанская обсерватория – его филиал) возобновляет исследования в Приэльбрусье, да и сам Эльбрус возрождается как курорт, так что в регионе становится безопаснее. Я надеюсь, что наука вернется туда – место ведь совершенно уникальное.

Потом мы снимали в Италии, в Европейской гравитационной обсерватории (EGO). Это огромный детектор гравитационных волн, он тоже построен исключительно ради науки. Один из наших героев часто туда ездит, и вот мы отправились вместе с ним – на съемки. И, конечно, третий главный объект – это CERN, где находится Большой адронный коллайдер. Но нас интересовал не коллайдер, а другое уникальное сооружение – аксионный телескоп и эксперимент под названием CAST.

Предсказана такая частица – аксион, у нее есть свойство: проходя через магнитное поле, она может превратиться в другую частицу, в фотон (точнее, один аксион распадается на два фотона). В эксперименте «Свет сквозь стену» поток фотонов и аксионов направлен на непрозрачную пластину, за которой стоит детектор. В это же время создается магнитное поле по обе стороны пластины. «Стена» поглотит фотоны, а аксионы пройдут сквозь нее, и на выходе часть аксионов снова распадется на фотоны, которые мы увидим. И есть уникальная установка, телескоп CAST – он смотрит на Солнце сквозь толстую-толстую бетонную стену и ждет. Пока он ничего не увидел, но если открытие «света сквозь стену» произойдет, это тоже изменит наш мир. А почему в CERN – потому что в основе CAST находится один из списанных магнитов Большого адронного коллайдера, огромная труба, которую ученые приспособили под этот телескоп, чтобы создавать магнитное поле.

А сложно получить разрешение на съемки в CERN?

– Вовсе нет, в их PR-отделе, как правило, очень рады, когда к ним кто-то приезжает.

Как появились анимационные фрагменты фильма?

– Мой друг и однокурсник, известный художник Дмитрий Геллер, по дружбе согласился мне помочь. Он создал авторскую анимацию, над которой мы вместе довольно долго работали. Это мой первый опыт работы с анимацией, предыдущие фильмы я старался делать более келейно, занимался чистой документалистикой. При этом анимация – вещь, скажем так, дорогая. Бюджет фильма – благодаря, кстати, Политехническому музею – немножко вырос, и мы смогли себе позволить сделать анимацию и поснимать за границей.

Как вам работалось с учеными?

– Все они были открыты, готовы к диалогу, хотя поначалу было непросто. Вообще стало очень тяжело работать «благодаря» нашему телевидению, человека с камерой привыкли воспринимать как врага, к сожалению. Особенно ученые. Мой друг Леша Бобровский (герой фильма «Химики») – лауреат премии президента, и при этом еще и музыкант, играет на барабанах; в какой-то момент на него свалилась слава, каждый день звонили корреспонденты, и ему было в кайф давать интервью. А потом он начал понимать, что часть его слов перевирают, интервью используют не так, журналисты несут чушь. И он стал терять репутацию как ученый, над ним начали смеяться.

Сейчас ученые все меньше и меньше общаются с журналистами, потому что попадают в неприятные ситуации. К сожалению, мои герои, когда узнавали, что мы хотим снимать кино, тоже сразу шли в отказ, понимая, что человек с камерой – это почти всегда невежда, который снимет одно, скажет другое, а на экран выйдет третье. Например, в Баксанском ущелье кто-то снимал, и на НТВ вышел репортаж, что там якобы живут тролли, а ученые их исследуют.

По счастью, у меня были хорошие рекомендации от того же Сергея Попова, я сам учился когда-то в университете, у меня папа ученый. Но приходилось объяснять, что мы не телевидение, мы снимаем кино, и оно будет совсем не таким, какое вы представляете. Я не знаю, почему это происходит. С одной стороны, сенсация – тролли в горе – наверное, интереснее, но с другой стороны, в науке можно найти гораздо больше интереса и гораздо больше чудес.

Что происходит с научно-популярным кино в России?

– К сожалению, сейчас научно-популярное кино в России практически прекратило существование. Это очень обидно, я не понимаю, с чем это связано. Это ведь фильмы даже более «зрительские», чем документальные. У документального кино есть своя ниша, свой зритель, которому интересно что-то авторское. А научно-популярное кино все-таки для более широких масс, но… Во многом это связано с финансированием – в прошлом году Министерство культуры профинансировало всего три или четыре фильма. Среди них был и мой, но если бы не Политехнический музей, фильм можно было бы и не снимать – тут ведь важен уровень исполнения и работа целого коллектива людей. Мне просто повезло с друзьями – с Димой Геллером, с Сергеем Поповым, – мы смогли сделать фильм практически на энтузиазме.

На Западе такие фильмы стоят миллионы долларов, люди работают гораздо большими командами, и результат, соответственно, немножко другой. Посмотрев западные фильмы о физике, я понял, что мой бюджет закончится на второй минуте. Так что я сделал упор на гениальность своих соавторов, в том числе на необычность мышления Дмитрия Геллера, и на документалистику как таковую – показать людей такими, какие они есть.

На самом деле до этого никто в российском кино такого не делал. Либо снимали научно-популярные фильмы, где рассказывали об определенной проблеме, либо об ученых, которые не пойми чем занимаются, потому что авторам сложно в это вникать. Так что выходит просто портрет ученого. Я сделал так несколько фильмов о своих друзьях, биологах и химиках («Возвращение Александра Сергеевича в Россию» и «Химики»). В этих фильмах я не касался тематики, которой они занимаются. Сейчас мы хотели, во-первых, показать, как живут ученые, во-вторых, рассказать о предмете исследования. Показать это на пальцах невозможно, поэтому мы придумали анимацию.

Еще одна проблема научно-популярного кино в России – отсутствие школы. Старых мастеров уже практически нет, никто не учит молодежь. Есть, конечно, отдельные энтузиасты, но тех, кто пытается возродить этот жанр, я могу пересчитать по пальцам. Я снимаю эти фильмы потому, что мне это интересно, возможно, это какая-то нереализованная мечта – стать ученым. Есть Светлана Быченко, моя однокурсница, она снимает птиц и делает кино на уровне лучших западных каналов, причем с несопоставимым бюджетом. Она этим живет, она этим горит. Еще есть Катя Еременко, которая сняла «Чувственную математику», сейчас она работает над фильмом про озеро Восток. Все остальное делается на телевидении, причем не совсем так, как нужно, там больше какой-то попсы.

Конечно, мы стараемся возродить научно-популярное кино. Сейчас мне предлагают снимать про новые методы изучения человеческого мозга, поеду на конгресс нейрофизиологов в Нижнем Новгороде. Это очень интересно, но я не знаю, где взять средства на этот проект. В научно-популярном кино нельзя обойтись одной камерой – например, как снимают ученики Разбежкиной, без оператора, без штатива. Здесь нужны дополнительные средства, анимация, 3D-графика, нужно взаимодействовать с учеными, потому что без научного консультанта режиссер пустится в какое-то свое плавание. Когда мы работали с Сергеем Поповым, он на меня орал – но мы друзья, мы можем себе это позволить. По крайней мере, если он видит, что я леплю какую-то глупость, он такого терпеть не станет, и я ему за это благодарен. Иначе нельзя.

Объяснять нужно так, чтобы было понятно школьнику, а это непростая задача. Когда мы писали текст к фильму, я просил Сергея делать его все проще и проще. Он возмущался и говорил, что проще уже некуда, но мы все-таки пришли к какому-то консенсусу. Конечно, трехминутный анимационный ролик не объяснит, что такое магнитный монополь, но он поставит перед вами вопрос. Может быть, и ответ на него когда-нибудь найдется.

И все же – есть ли надежда найти эти волны и частицы?

– Надежда всегда есть. И два героя нашего фильма действительно посвятили жизнь поиску. Это Валентин Руденко, много десятилетий работающий над обнаружением гравитационных волн, и профессор Константин Зиутас из CERN, тоже пожилой уже человек. Он всю жизнь занимается поиском аксионов на установке CAST.

Остальные мои герои совмещают множество занятий – Андрей Ростовцев, например, сейчас известен как один из основателей сообщества «Диссернет».