«Если ты объявил себя ученым, должен соответствовать»

302
0

Представляем участников финала Научных боев! Они рассказывают нам, зачем заниматься популяризацией науки, почему существует мода на life sciences и с какими трудностями сталкиваются молодые ученые. Сегодня наш собеседник – победитель V Боев, медик Павел Макаревич. В финале он объяснит, как ученые создают «биологический пластырь» и что такое «ткани в чашке».

– Зачем ты выступаешь на Научных боях? Зачем ученым вообще тратить свое время на популяризацию науки?

– Дело в том, что есть два типа слушателей, с которыми продуктивнее всего работать. Первый – маленькая аудитория высокообразованных специалистов. Рассказывая им о своих результатах, ты можешь почерпнуть новые идеи или в общении с ними, или под огнем их критики. Второй тип – большая аудитория, у которой уровень знаний о твоем вопросе базовый. Есть шанс чему-то их научить, заинтересовать – или угробить интерес к теме навсегда, если ты будешь говорить банально, глупо или отталкивающе. В первом случае ты учишься, во втором – учишь.

Каждый университетский лектор понимает – он ведет занятие ради 7–9% слушателей, остальные сидят ради зачета. Аудитория Научных боев – как раз та прослойка (и даже масса!) людей, которой это интересно и нужно. Моя задача – сделать так, чтобы они провели время не зря.

КПД ученого, особенно «фундаментального», на самом деле не так высок. А выхлоп от общения с теми, кого удалось заинтересовать, – реальная работа ученого. Иногда этот интерес пропадает: во время Боев человек может подпрыгивать на стуле от любопытства, а потом, дома, полистать литературу и понять – чтобы стать специалистом такого уровня, нужно 15 лет сидеть, не поднимая головы, по шею в бетоне! Да, возможно, он бросит эту идею. Но то, что на сцену раз за разом выходят адекватные люди, способные связать два, три и куда больше слов по своей теме, рассказать о сложном просто, – это цепляет. Сама разношерстность Боев показывает, что тема не так важна.

– Главное, чтобы это была биология?

– Сейчас такое время! Допустим, в 1960-е, когда люди были уверены, что научно-технический прогресс решит все проблемы человечества, занимались техническими науками. С 1980-х пространство начали захватывать life sciences, а в технических дисциплинах произошел спад. Сегодня их во многом спасает IT. Но в целом все эти процессы – просто мода. Life sciences отличаются тем, что в них нет гарантированных результатов. Есть науки, в которых отрицательный результат тоже считается весомым, но у нас это случается очень редко.

– А откуда вообще такой интерес к этим наукам? Почему, например, все победители Научных боев в этом году занимаются life sciences?

– Очень важно, столкнувшись с научной задачей, примерить ее на себя а в life sciences это очень просто. Я не то чтобы прямо экстраполирую на себя исследования, но, занимаясь медицинскими разработками, всегда стартуешь из какой-то проблемы, болезни, которую надо вылечить. В том, чем занимаюсь я, нуждаются очень много людей. У нас вопрос «зачем» вторичен по сравнению с вопросом «что и как делать».

– А что вас привлекает в науке, которой вы занимаетесь?

– Свободный график:) Еще, конечно, общение с интересными людьми. Я общался с людьми из разных сфер, и понимаю, что университетская среда для меня самая комфортная.

– А какие там люди?

– Я бы сказал, что это те, кого интересует что-то за пределами чисто материального эквивалента их работы. Хотя доход тоже важен: художник должен быть голодным, но не помирать с голоду. Но все-таки процент людей, интересы которых не ограничиваются материальным, в университетской среде выше.

– Но труд ученого ведь должен хорошо оплачиваться?

– У меня двойственная позиция. Поскольку произошло размывание престижа науки, в какой-то момент люди шли в нее по остаточному принципу. Так что в науке нужна конкуренция, выживать должны те, кто приносит реальную пользу. Недавно прошла волна увольнений научных сотрудников, в том числе таких патриархов кафедры с нулем статей за 10 лет, конечно, начался плач и разговоры о разрушении устоев. Но в чем-то это было показательно: если ты объявил себя ученым, ты должен соответствовать, а не только быть хорошим парнем, который иногда читает лекции. Этого недостаточно: престиж науки никогда не поднимется, если в ней будет прослойка дармоедов.

Но есть вторая сторона проблемы: мы живем на гранты. Мы должны все время брать на себя обязательства и выполнять их, если круг разрывается – ты теряешь деньги. Так что если нет фиксированной зарплаты и есть необходимость все время выбивать гранты, это толкает людей к фальсификации результатов. В науке действует правило publish or perish – «публикуйся или умри». И это приводит к огромной прослойке данных, которые не воспроизводятся, вызывают сомнения, просто подделываются, причем на самом высоком уровне.

– Это только российская проблема?

– Ни в коем случае, так во всем мире. Наука живет на то, что ты наобещал. И если ты вдруг перестал выполнять обещания, ты теряешь все за несколько лет – это как лавина. Поэтому работа ученого должна оплачиваться неким минимальным базовым «пайком», чтобы даже если ты везде проиграл, то не сдох бы с голоду.

В идеале мотиватором для ученого служит он сам. В реальности его чаще оценивает какой-нибудь функционер. Он судит по цитируемости, по количеству статей, не вникая, не будучи экспертом. В общем, сейчас заниматься наукой дорого, и финансовый прессинг можно снять двумя способами. Либо банально уменьшаем число ученых, чтобы кормить тысячу, а не миллион, либо должны быть фиксированные зарплатные точки, которые помогают тебе выжить даже в случае неудачи. Думаю, будет некая «наука 2.0» и в ближайшие несколько лет что-то изменится.