Структуры сообщества и научный быт: формы жизни советских учёных вне официальных институтов

XV МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «ИСТОРИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ. МУЗЕЙНОЕ ДЕЛО»

Секция: Структуры сообщества и научный быт: формы жизни советских учёных вне официальных институтов

Уолкер Б. / Walker B.
The domestic sphere as a cultural/economic base for social organization of the Russian artistic and scientific intelligentsia, before and after the Revolution of 1917

Part One of my paper will address my original area of specialization, the domestic sphere as a focus of literary life and literary social organization. It will be based on my book, Maximilian Voloshin and the Russian Literary Circle: Culture and Survival in Revolutionary Times (University of Indiana Press, 2005). I will discuss the importance of patron figures such as Maximilian Voloshin himself, and the material base of his cultural influence, his home in Koktebel, Crimea. In the pre-Revolutionary period, his home served as the physical gathering place for a wide circle of intellectuals, including poets, artists, and scientists. Partnering with a female, his mother, Voloshin fostered a rich intellectual life through meals, hikes, swimming, parties, and zhiznetvorchestvo for his many long — and short-term guests. He served as an intellectual mentor especially for such female poets as Marina Tsvetaeva.

He was thereby building on a tradition of domestically-based male mentors in the field of literature such as Viacheslav Ivanov and Maxim Gorky. These men too brought talented young people into their homes, served them meals, and allowed some of them to live in their homes. They thereby exerted influence over the professional lives and advancement of young people, although in the case of Ivanov and his wife, the influence was also of a sexual nature. Under Gorky, the mentorship was also specifically professional and sometimes involved bringing young men into his home to aid them in focusing on their work and living a healthy, sober life. This domestic phenomenon, rooted in the rapid growth through upward mobility of the Russian intelligentsia in the late 19th and early 20th century, I call “kruzhok culture.” In my book I demonstrated how this culture both persisted and was transformed after the Revolution of 1917, in the Soviet period.

In Part Two of my paper, I will discuss the implications of this model of kruzhok culture for understand the role of the domestic sphere in building the Russian scientific intelligentsia. Like the cultural and artistic intelligentsia, the scientific intelligentsia grew rapidly in late 19th and early 20th century. This expansion also involved mentorship into the culture of intellectual and professional life, as many upwardly mobile young men sought guidance in how to transform themselves into this new identity. In this Part I will discuss, for example, Vernadsky’s Scientific School as it has been written about by Kendall Bailes, in his book Science and Russian Culture in an Age of Revolutions: V.I. Vernadsky and his Scientific School, 1863−1945 (Michigan-Indiana Series in Russian and East European Studies, 1990). I will also examine Nikolai Luzin’s mathematical circle of the 1920s as an essentially pre-Revolutionary phenomenon, and its challenges to the Soviet government as a form of social organization and personality cult.


Е.Ф. Синельникова
Научные общества как особая форма быта учёных раннесоветского периода

Организация научного быта учёных в первое десятилетие после революции осуществлялась в разных формах, которые можно условно разделить на официальные и неофициальные. К первым относились Академия наук, университеты, научно-исследовательские институты, лаборатории, библиотеки, архивы и музеи. Неофициальные же кружки, домашние семинары, неформальные сборы и встречи в условиях нарождающегося тоталитаризма приобретали особую значимость для научного сообщества.

Промежуточную позицию между официальными и неофициальными формами научного быта занимали научные общества. Это можно объяснить тем, что научные общества являлись специфическими объединениями учёных. Общества для учёных раннесоветского времени сами по себе представлялись олицетворением творческой свободы. Но в то же время участие в их деятельности можно рассматривать и как одну из форм адаптации к пространству новой советской науки, так как научные общества являлись традиционной и привычной частью повседневной жизни учёных, хорошо знакомой дореволюционной институциональной структурой.

Научные общества способствовали профессиональному общению, в том числе и междисциплинарному, сплачивали учёных в их борьбе за выживание в новых социально-политических и экономических условиях.

В первые послереволюционные годы эта форма научного быта вышла за пределы столиц и университетских городов. Создание новых вузов в провинции привело туда и профессиональных учёных, которые, оказавшись на периферии, быстро воссоздавали привычный круг повседневности на новом месте. Так, можно упомянуть академика В.Н. Перетца, который вместе со своей женой В.Н. Адриановой-Перетц, известным литературоведом, в годы Гражданской войны преподавал в Самарском государственном университете. Почти сразу после открытия университета ими было создано Историко-филологическое общество, объединившее профессоров университета гуманитарных специальностей. И это пример далеко не единичный.

Безусловно, научные общества как особая форма быта учёных раннесоветского периода ещё требуют специального исследования и осмысления, определения их места в повседневной жизни учёных.


К.В. Иванов
«Колнаб» как точка разрыва в практиках коммуникации профессиональных астрономов с любителями

В докладе предполагается рассмотреть новые формы любительских астрономических организаций, возникшие на волне революционных преобразований начала 1920-х годов. В стратегиях дореволюционных схем взаимодействия поколений в любительских обществах главным капиталом дебютанта был пиетет, проявляемый в отношении старших коллег. Этот пиетет предполагал определённые вероятные вознаграждения. При благоприятных обстоятельствах общество могло дать рекомендацию к поступлению молодого человека в университет и далее, в зависимости от его успехов и стремлений, университет мог предоставить гипотетическую возможность участвовать в конкурсе студенческих работ, по результатам которых обычно принималось решение об оставлении при университете молодого выпускника для «подготовки к профессорскому званию».

«Коллектив наблюдателей» (или Колнаб) Московского общества любителей астрономии (МОЛА), основанный в 1921 году из юных членов временной комиссии МОЛА по наблюдению лунного затмения, с самого начала заявил о своём праве на автономное существование внутри МОЛА. Несмотря на трения с руководством общества, всего лишь в течение года Колнаб превратился фактически в самостоятельную секцию общества (1922), обладающую правом на организацию и проведение астрономических наблюдений на обсерваториях общества. Спустя некоторое время было основано собственное печатное издание Колнаба «Бюллетень Коллектива наблюдателей» (1925), который впоследствии стал выходить приложением к журналу «Мироведение».

В первые годы Колнаб существовал преимущественно в режиме автокоммуникации. Добываемое им знание с трудом транслировалось в другие более или менее институционализированные астрономические коллективы. Оно включало в себя в основном данные визуальной фотометрии с элементами смелого новаторства (определение блеска скопления посредством намеренной расфокусировки его изображения, создание цветовых классификаций для описания деталей поверхности Луны, оценка с помощью бинокля, повёрнутого окулярами вперед, интегральной яркости Луны при погружении её в земную тень и т.д.). Сложно было вообразить, что это знание найдёт себе место в совокупности других более основательных астрономических данных. Однако характер того визуального опыта, который получали в процессе наблюдений молодые астрономы, хорошо коррелировал с задачами, решаемыми в недавно основанном Государственном астрофизическом институте (ГАФИ) под руководством В.Г. Фесенкова. Именно этот институт стал местом трудоустройства большинства «колнабовцев» после окончания ими Московского университета.

Если для традиционных астрономических центров методики, применяемые в Колнабе, создавали сложности в оценке компетенции молодых наблюдателей, то для Фесенкова, занимавшегося визуальной фотометрией поверхностей, эта группа начинающих астрономов представляла собой ценную находку. Практикуемый в институте принципиально новый способ работы с астрономическими данными лёг в основу множества изменений, произошедших в российской астрономии 1920-х годов.


Ной А./Noi A.
Scientists and Workers in the Siberian Expeditions

In this paper, I examine the life of the participants of Soviet scientific expeditions in Siberia in 1950s-60s. The scientific exploration of the Siberian natural resources was organized in two parts: first, the on-foot expeditions on the ground that lasted from early spring to late fall (or longer in geological sciences), and then a period of laboratory research usually completed within the walls of scientific institutions. Both parts – in nature and in laboratory – were crucial for the purposes of research and could not exist without one another. In this presentation, I am interested in exploring how the first part – daily life in expeditions – looked like, and specifically what kind of relationships the diverse participants of the expeditions built with each other. Since the expeditions took place in remote areas and for long periods of time, they can be regarded as being simultaneously within and outside professional (or official) scientific space. By participating in scientific expeditions, scientists and other members of research teams found their “little corner of freedom” in Siberia, to quote a historian of science Douglas Weiner.

Soviet scientific expeditions brought together many different actors – scientists, engineers and technicians, workers, students, as well as indigenous people of Siberia, who all contributed to the production of scientific knowledge in their own distinctive ways. Naturally, these actors were building all sorts of relations with one another – labor, friendly, or familial ones. In this paper, I will mostly focus on the interactions between scientists and workers. I will demonstrate that the co-existence and co-labor of scientists and workers was not easy but nonetheless, it worked, and worked well. They teamed up to produce scientific knowledge each performing an important role. Based on official documents of the expeditions and first-hand accounts of scientists, I will show that workers were seen as (or rather claimed to be) a significant part of expeditions on an equal footing with scientists, in terms of workers’ professional contribution. At the same time, accounts of their daily interactions reveal that the relationship between workers and scientists was not completely equal and that scientists played a role in marginalizing the workers. The reason for this marginalization was that the workers hired for expeditions were unskilled or semi-skilled and that in 1950s-60s many of them were recently released Gulag prisoners.

In the first years after Joseph Stalin’s death, more than one million people, mostly charged with criminal offenses, were released as a result of a mass amnesty. The former convicts came to be known by the derogatory nickname “bichi,” reflecting their marginalized status in the Soviet society. Looking for ways to reenter the society, bichi often took on jobs of seasonal workers in the scientific expeditions. The scientists recollect that bichi were hard, honest, and highly valued workers and claim that two groups were on friendly terms. The fact that the scientists, an elite group in Soviet society, were not afraid to work, live, and sleep in tents side by side with people previously charged with various crimes suggests a high level of trust as well as shrewd calculation on the part of both parties. Expeditions’ participants depended on each other for survival in Siberian wilderness: without mutual help, trust, and fair treatment it was impossible to endure harsh natural conditions.

At the same time, the elitist nature of scientists’ treatment of workers is implicit between the lines of scientists’ accounts, suggesting that the relationship between ex-prisoners and scientists was complicated and shaped by class and power hierarchies. Scientists’ essays and memoirs often reveal a patronizing and condescending attitude towards bichi and demonstrate a degree of alienation between the heads of expeditions and the workers, rooted in their different life experiences. Bichi came from the world of crime, persecution, interrogations, imprisonment, arduous labor, and survival in a prison camp, followed by many post-release challenges. These workers largely identified with their Gulag experience which the scientists were not likely to comprehend and relate to.


Е.А. Мельникова
Биологи в шишкинском лесу: Валаамская биостанция в конце 1970-х — начале 1980-х годов

Доклад посвящён истории освоения Валаама советскими биологами в 1980-е годы. Архипелаг, прославленный в конце XIX века известными художниками, композиторами и литераторами, достался CCCР в 1944 году в качестве трофея советско-финской военной кампании. Лишившись статуса православного центра и политического форпоста империи, архипелаг в первые послевоенные десятилетия существовал в качестве «голой земли» — сначала эта территория использовалась для подсобного хозяйства Питкярантского целлюлозно-бумажного завода, а позже стала местом размещения Дома инвалидов. Но к концу 1960-х годов остров возвращает себе значение национального достояния, ценность которого определялась разными группами в разных категориях и терминах: как уникальная природная среда, живописный пейзаж, канонизированный национально-признанными художниками, и, наконец, как важное историческое наследие.

К 1980-м годам, когда здесь появляется исторический и природный музей-заповедник, Валаам уже является общим местом разнообразных «публик» ценителей, почитателей и хранителей уникального достояния архипелага. Несмотря на создание государственного заповедника, эти «публики» зачастую были слабо связаны с этой и другими государственными институциями на острове. Каждая из них существовала относительно автономно, формируя и отстаивая своё собственное понимание того, что и как нужно ценить и охранять на Валааме. В докладе рассматривается история одной из таких «публик», сформировавшихся вокруг архипелага в середине 1980-х годов, когда на острове начала работу Валаамская экспедиция биологического факультета Ленинградского государственного университета, ставшая позднее научной секцией Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей.

Опираясь на корпус воспоминаний сотрудников экспедиции и биостанции, автор показывает специфику позднесоветских научных публик, существовавших в режиме полу(не)зависимости от государственных институций и формирующих собственный язык описания ценности архипелага и собственные практики взаимодействия с природной средой острова. Автор обращается к истории институализации и деинститутализации биостанции, рассматривает особенности повседневной жизни её сотрудников и взаимодействия с другими организациями и «публиками» на острове, конкурировавшими за право заботиться о судьбе Валаама.

Говоря о социальном устройстве Валаамской биостанции, автор использует понятие «научная публика» вместо, возможно, более привычного «научного сообщества». Социальные отношения, лишённые постоянной структуры, не фиксированные во времени и пространстве, изменчивые и пластичные, не создающие ясных социальных границ и стабильных идентичностей, характеризуют не столько «сообщество биологов» на Валааме, сколько временные группы-«публики», для которых Валаам стал «общим местом» взаимодействия, заботы и источником знания.



В.А. Герович
Кухня и дача: пространства для «математического образа жизни» в СССР

В конце 1960-х — 1970-е годы борьба с диссидентством и антисемитская политика советского государства лишили многих математиков возможности учиться и работать в ведущих официальных учреждениях. В ответ советские математики разработали целый ряд стратегий преодоления ограничений, с которыми столкнулось их сообщество. Они организовали сеть бесплатных кружков для школьников, заочную математическую школу и специализированные матшколы в Москве и других крупных городах, отбирая талантливых детей и давая им более глубокое математическое образование. Была широко развита система математических олимпиад и других соревнований для школьников — они давали наиболее одарённым шанс поступления в ведущие вузы. Были открыты бесплатные вечерние курсы для молодых людей, которых завалили на вступительных экзаменах. Тем талантливым математикам, кому была закрыта возможность работы в области чистой математики, подбирали должности в вычислительных центрах и отраслевых НИИ. Была создана сеть открытых исследовательских семинаров, где кипело обсуждение новых идей и складывались условия для сотрудничества математиков, независимо от их возраста и занимаемой должности. Вся эта деятельность привела к образованию параллельной социальной инфраструктуры, которая существовала отдельно и в определённом смысле в оппозиции к официальным институтам.

В результате математическая деятельность начала сдвигаться из публичной сферы в «приватно-публичную» («неформальную публичную» или «вторую публичную» сферу) — в математические кружки, факультативы, неформальные семинары — или даже в сугубо приватную — на кухни частных квартир или на загородные дачи. Вместо того, чтобы быть убежищем от рабочих обязанностей, для многих математиков кухня или дача стали основным рабочим местом, где они трудились над задачами, встречались с учениками и обменивались идеями с коллегами. По контрасту с тем, что Давид Кайзер назвал «пригородным характером американской физики» (suburbanization of American physics), где домашняя и рабочая сферы резко разделились и физика рассматривалась как обычная работа, а не призвание, «дачный характер советской математики» представлял собой обратный феномен. Возникло сообщество, для которого математика стала образом жизни, где работа и досуг сливались воедино, а занятия наукой перенеслись из ограждённых запретами официальных учреждений в частные пространства квартиры или дачи.


С.А. Дориченко
«Школа Константинова»: кружки, матклассы, олимпиады…

Николай Николаевич Константинов — выдающийся педагог и организатор — сделал невероятно много для математического образования. Это он с соратниками начинал матклассы в Москве и ввёл систему обучения по листочкам. Он придумал многопредметный Турнир имени М.В. Ломоносова, Международный математический турнир городов и его Летнюю конференцию, Независимый московский университет. Ездил со студентами и школьниками в трудовые лагеря, где работа сочеталась с занятиями наукой. И всё это лишь часть длинного списка идей и проектов Н.Н. Константинова, изменивших наш мир.

Вокруг Н.Н. Константинова образовалось огромное неформальное сообщество — его коллеги, ученики, единомышленники, которые сейчас продолжают его дела.


А.Б. Кожевников
Реформы образования и математическое школьное движение в 1960-х годах

Мотивация и идеологическая направленность реформ советского образования в хрущёвское десятилетие во многом определялась вектором возвращения к так называемым ленинским нормам 1920-х годов и исправлению отступлений от революционных идеалов, допущенных в сталинский период. По степени революционности вторая волна существенно уступала первой и не включала более радикальных проектов, чем предлагавшиеся в 1920-х. Но зато самые базовые и основополагающие идеи советского подхода в образовании, которые в ранние годы ещё часто оставались декларативными или не введёнными до конца, к 1960-м годам уже можно было осуществлять массово благодаря существенно возросшим государственным ресурсам и возможностям. К этим идеям относятся такие реформы, как отмена платы за обучение на всех уровнях, принцип совместного обучения на всех уровнях учащихся разного пола, совмещение общего образования с профессионально-техническим и с производственной практикой, географическая децентрализация и единые программы, в том числе для удалённых от столиц мест и национальностей.

Частично на фоне и частично под прикрытием реформ сверху происходили и другие процессы в советском образовании, локальные или связанные с неформальными структурами, а также лицами, обладавшими статусом учёных, но действовавшими вне рамок своих профессиональных полномочий и обязанностей. Наибольшее развитие и влияние такие процессы приобрели в математических кругах, начавшись с кружков и олимпиад и выросших до получивших формальное признание или полупризнание новых программах Маркушевича — Колмогорова, физико-математических интернатах при МГУ и НГУ, а также специализированных математических школах и классах в крупных культурных центрах. Ссылаясь или приспосабливаясь к заявленным целям официальных реформ образования, в реальности они плохо им соответствовали, зато формировали тенденции следующего, позднесоветского поколения и периода. В частности специализированные математические классы использовали лазейку профессионального образования для программистов, но так никогда не сумели органично встроиться в советскую систему образования. Регулярно подвергаясь критике как чужеродный плод, не соответствующий её основным ценностям, они всё же сумели просуществовать до самого конца советского периода.


А. Шень
Еврейский народный университет, или Курсы повышения квалификации преподавателей ВМШ

В 1970-е годы евреев не принимали на мехмат МГУ (за редкими исключениями, обычно имевшими специальные причины; практика эта продолжалась до перестройки). Для этого, как правило, их «заваливали» на устном экзамене по математике, давая задачи-«гробы» [1–5]. Учителя математических школ (в первую очередь следует упомянуть Валерия Анатольевича Сендерова) и другие математики, естественно, старались им помочь, собирая списки этих задач, проводя занятия по математике, объясняя, с чем они столкнутся на экзамене и т.п.

В 1978 году, после появления очередных жертв приёмной комиссии, возникла идея: продолжить учить математике непринятых, следуя университетскому курсу в улучшенном варианте. Не знаю, у кого она возникла, но основным организатором стала Б.А. Субботовская, занятия вели А.М. Виноградов, А.Б. Сосинский и другие. Я об этом узнал в следующем году (1979–1980), когда меня позвали обучать следующих студентов (вместе с Б.И. Каневским, В.А. Гинзбургом, В.Б. Шехтманом, Е.С. Божичем и другими; организацией много занималась Н.Е. Сохор). Было ещё два потока — но после ареста Сендерова и Каневского, а также допросов и смерти (при очень странных обстоятельствах, больше похожих на убийство) Б.А. Субботовской занятия прекратились (от страха). Некоторые материалы этих занятий (записки лекций, задачи и др.) сохранились.

Попытаюсь рассказать, как это выглядело с точки зрения преподавателя. Занятия проходили по субботам (насколько я помню, никто даже не предлагал перенести их по причине шабата), было три полуторачасовых занятия, примерно с 16 до 21 часа. Допускались все желающие (по нынешним временам стоит добавить: бесплатно и, разумеется, об этническом происхождении никто не спрашивал). Материалы лекций преподаватели печатали на машинке и затем общими усилиями размножали на нелегальных (но тогда довольно распространённых, так что было известно: лист обычно стоит 5 копеек) ксероксах, деньги на это и на чай с бутербродами в перерывах сдавали кто мог (преподаватели и студенты). С аудиториями была проблема: первое занятие, помню, было просто в маленькой квартире Б.А. Субботовской. Потом мы обнаружили, что на филфаке МГУ (в первом гуманитарном корпусе) по вечерам бывают свободные большие аудитории, и если там устраивать занятие, то уборщицы этому не препятствуют, думая, что так и надо (а войти можно было почти без пропуска). Ещё кто-то (возможно, И. Гаско) договорился в «керосинке» (Институте нефти и газа имени Губкина), что можно там устраивать «курсы повышения квалификации преподавателей Вечерней математической школы» в форме лекций и семинаров по математике. Были, вероятно, и другие места.

Студенты были очень сильные (явно сильнее любой мехматской группы), с хорошей подготовкой (выпускники математических школ в основном), и потому при одном занятии в неделю по каждому курсу была возможность рассказать более или менее разумный объём. Насколько я помню, экзаменов не было (во всяком случае они не влияли на возможность приходить на лекции). Для преподавателей это было интересно тем, что можно было попробовать разные способы изложения (даже те, кто был сотрудниками или аспирантами мехмата, редко могли это сделать там и/или с таким уровнем слушателей).

Литература:
1. Фрейман Г. Оказывается, я еврей [Электронный ресурс]. — URL: https://archive.org/33/items/freiman-rus-tex/freiman-rus-tex.pdf.
2. Каневский Б.И., Сендеров В.А. Интеллектуальный геноцид. Экзамены для евреев: МГУ, МФТИ, МИФИ [Электронный ресурс]. — URL: https://archive.org/details/ig-text.
3. Полтерович В.М. Абитуриенту, поступающему на мехмат МГУ, которого приёмная комиссия может счесть евреем [Электронный ресурс]. — URL: https://archive.org/details/pamyatka-text.
4. Vershik A.M. Admissions to the Mathematics Faculty in Russia in the 1970s and 1980s // Mathematical Intelligencer. 1994. Vol. 16. No. 4. P. 3–5.
5. Шень А. Вступительные экзамены на мехмат [Электронный ресурс]. — URL: https://archive.org/details/vershik-utf.
6. Szpiro G. Bella Abramovna Subbotovskaya and the Jewish People’s University // Notices of the American Mathematical Society. 2007. Vol. 54. No. 10. Р. 1326–1330.
7. Белов-Канель А., Резников А. Об истории Народного университета // Математическое просвещение. М.: МЦНМО, 2005. Сер. 3. Вып. 9. С. 30–31.
8. Фукс Д.Б., Виноградов А.М., Зелевинский А.В. Вспоминая Беллу Абрамовну // Математическое просвещение. М.: МЦНМО. 2005. Сер. 3. Вып. 9. С. 16–29.
9. Материалы занятий 1979–1981 годов [Электронный ресурс]. — URL: https://archive.org/details/algebra_202109.

Вернуться к списку секций