Технологии преобразования природы в окружающую среду: история процессов инвайронинга и их репрезентация в культуре

XV МЕЖДУНАРОДНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ «ИСТОРИЯ НАУКИ И ТЕХНИКИ. МУЗЕЙНОЕ ДЕЛО»

Секция: Технологии преобразования природы в окружающую среду: история процессов инвайронинга и их репрезентация в культуре

Я.А. Голубинов
Природа под ружьем: взаимодействие комбатантов с окружающей средой на Восточном фронте Первой мировой войны

С началом человеческой истории война стала неотъемлемым её спутником, превратившись в антропологическую константу. Провоцируя гуманитарные катастрофы, военные конфликты стимулировали развитие новых технологий и инфраструктуры, создание новых моделей управления производством, апробацию новых методов контроля социальных групп и установления господства над природными системами. В данном тренде развития Первая мировая война представляется решающей цезурой: линии фронтов прорезали огромные территории на суше и на море, применение химического оружия и других технологий уничтожения изменило облик ландшафтов стран-участниц, прифронтовые и тыловые районы пережили резкий модернизационный рывок. Изменения были столь масштабны, что их последствия до сих пор определяют дискуссии и практики использования окружающей среды. Однако на фоне достаточной изученности непосредственно военной истории, а также относительной разработанности культурно-антропологического измерения войн, проблематика трансформации ландшафтов и взаимодействия человека с окружающей средой в силу отсутствия исследовательского инструментария и разрозненности источниковой базы долгое время не являлись предметом интенсивных научных дискуссий.

На сегодняшний день представление о Первой мировой войне в научной литературе и публичных дебатах основывается на универсализации опыта Западного фронта. Интенсивное и длительное изучение разных аспектов военных действий и их последствий в странах Западной и Центральной Европы привели к выработке устойчивых интерпретационных моделей и образцов толкования, которые без необходимой рефлексии переносятся на все театры войны и регионы мира. Лишь в последнее время начали появляться отдельные работы, посвящённые иным глобальным контекстам, прежде всего специфике вовлечения в конфликт колониальной периферии. Исследовательский инструментарий экологической истории подразумевает изучение природного мира не просто в качестве фона, на котором разворачивается развитие человечества, а в качестве динамической силы, соучаствующей в процессах созидания и разрушения. Природа помещается в ряд ключевых культурно-антропологических конструктов, включающих в себя представления о ландшафтах и животном мире, практики эксплуатации природных ресурсов человеком, противостояние окружающей среды и социумов. Актуальной на сегодняшний день является задача выявления специфики опыта взаимодействия с окружающей средой у комбатантов на Восточном фронте и его помещения в перспективу длительных хронологических трендов: изучение влияния военных действий на природные и жизненные миры населения воюющих стран, на способы обращения с природными ресурсами, на индустриальную трансформацию территорий и ландшафтов.

К анализу были привлечены несколько групп источников: эго-документы участников войны на Восточном фронте (дневники, письма, мемуары), делопроизводственная и проектная документация (приказы, распоряжения, рапорты, отчёты и т.п.), созданная участниками конфликта в ходе боевых действий 1914–1918 годов, а также теоретические труды советских военных специалистов, непосредственно участвовавших в боевых действиях и осмыслявших в том числе собственные переживания. Данный доклад целенаправленно концентрируется на рефлексиях современников по поводу специфики взаимодействия человека и ландшафтов с русской стороны Восточного фронта, отмечая, впрочем, и реакцию австрийской и германской стороны на использование природы и приведение её в состояние постоянной готовности служить ареной борьбы и источником ресурсов для последней.


В.И. Дурновцев, К.М. Тугов
Локальная и глобальная история пожаров в контексте истории окружающей среды

Пожары перманентно сопровождают историю цивилизации и окружающую её среду. Исторические источники сохранили множество сведений о пожарах, некоторые из которых вошли в перечень знаменательных событий (Великий пожар Рима в 64 году н.э.). Причины и последствия исторических пожаров время от времени вызывают жаркие дискуссии, не в последнюю очередь детерминированы действительностью (Московский пожар 1812 года).

Подавляющее большинство пожаров носит локальный характер и не имеет сколько-нибудь значимых последствий. Поиск причин возгораний — природных ли, антропогенных или смешанных — далеко не всегда бывает однозначно убедительным. Хрестоматийным стало указание на применение подсечно-огневого метода очистки полей, по-прежнему характерного для многих регионов земного шара. В этом и многих других подобных случаях задача соответствующего правового регулирования и просветительской работы сохраняет актуальность.

Историческая реальность, в том числе тревожные симптомы глобального потепления, грозящие беспрецедентными последствиями, стимулируют расширение исследовательской тематики. Стивен Дж. Пайн (Payn) назвал огонь «монументальным моментом в естественной истории Земли» (Vestal Fire: An Environmental History, Told through Fire, of Europe and Europe’s Encounter with the World, 1997). Культурные ландшафты ежегодно обогащаются «причудливой историей ландшафтов» нашей горючей планеты, расширяя пространство окружающей среды. Современная экологическая история может своими средствами содействовать разрешению одного из явных проявлений глобального экологического кризиса, обратившись на основе имеющихся разработок в истории огня, пожаров, губительных для здоровья людей, к сохранению биоразнообразия в условиях непрекращающихся «сезонов дыма» (Mike Jorganson).

От палеопожаров к глобальным пожарным режимам — таково возможное исследовательское поле экологической истории. Моделирование пожаров и климата в сочетании с оценками растительного покрова и численности населения показало, что в доиндустриальный период глобальный пожарный режим в значительной степени определялся осадками — не температурой — и переходил к антропогенному режиму во время промышленной революции. В настоящее время глобальный пожарный режим зависит от температуры. Антропогенный фактор сохраняется, но его прямое влияние кажется менее значительным, чем в предшествующий период.

Закономерен приоритет естественных наук в научном освоении истории пожаров, в том числе лесных. В конце XIX века в России возникает научное направление — лесная пирология. Лесоводы изучали вопросы влияния лесных пожаров на возобновление и смену древесных пород, на возрастное строение древостоев. Началось экспериментальное изучение пожаров в таёжных лесах. Были установлены основные закономерности природы лесных пожаров и их последствий, заложены теоретические основы лесной пирологии.

Экологическая история может предложить исследовательские темы, вызванные человеческим отношением к этим катастрофическим событиям, включая образы пожаров в литературе и искусстве. Анализ истории пожаров показал, что оценка антропогенного воздействия на глобальные пожары основана на весьма неполной информации о деятельности человека, связанной с пожарами и их последствиями. Отсутствуют не только исторические, но и исчерпывающие современные глобальные данные об антропогенных возгораниях и пожаротушении. Сохраняется потребность во всесторонних знаниях мировой истории управления антропогенными пожарами. Нуждается в критическом переосмыслении оценка степени готовности общества к осознанию локального и преходящего характера пожаров как экологического процесса глобального масштаба.

К естественным причинам пожаров принято относить глобальное потепление, но и антропологические факторы в этом контексте оцениваются мировым сообществом как весьма существенные. Человеческое участие в формировании пожарного ландшафта определяется по большей части на основе отдельных фактов, придание ему системных свойств в эпоху антропоцена, когда климат перевешивает антропогенный фактор в формировании тенденций пожаров, представляется актуальной задачей экологической истории.


С.Г. Кравчук, Н.П. Гарин
Транспортные самоделки как отражение разнообразия природных факторов в жизни сельского населения России во второй половине ХХ века

Доклад посвящён роли природных факторов в формировании средств и способов передвижения в условиях российской глубинки. Мы утверждаем, что именно география — всеобъемлющее экстремальное бездорожье северной и восточной частей нашей страны — обусловила формирование на этой обширной территории не только и не столько «общества ремонта», сколько «общества изобретения».

В первой части мы расскажем об истории феномена самодельного конструирования вездеходных транспортных средств, когда со сменой «лошадиной» эпохи на «моторную» буквально каждый сельский житель вынужденно стал «сам себе конструктором». Вторая часть доклада основана на материалах полевой работы 2017–2021 годов и представляет собой две зарисовки к масштабному полотну народного технического творчества:

  • «Космическая конверсия» (Архангельская область): история о производстве лодок из отработанных космических ступеней с помощью «бриколажных» инструментов;
  • «Пожвинские джипы» (Пермский край): история о лёгких вездеходах на шинах низкого давления, массово производимых жителями бывшего заводского посёлка.

В каждой из этих историй разнообразие природных факторов определяет различия не только потребностей в передвижении, но и материально-технических ресурсов и навыков. Это разнообразие — уникальное для конкретной местности взаимопереплетение факторов — выражено в соответствующем сочетании формообразующих приёмов, ставших традиционными для культуры местных жителей.

В завершение на примере пожвинского джипа мы покажем, как в объективе дизайнера любая самоделка превращается в готовое техническое задание на адресное проектирование, т. е. на создание транспорта, идеально подходящего для природно-климатических условий конкретной территории.


Ю.А. Лайус
Инфраструктуры мобильности в северных условиях: дороги и тропы

В докладе будут рассмотрены особенности развития инфраструктур мобильности в отдалённых районах Европейского Севера, охваченных природным туризмом. Строительство дорог и организация троп для туристических маршрутов в труднодоступных северных условиях являются основой для развития туризма. При этом такие инфраструктуры столь же важны для мобильности жителей, но зачастую местное население готово от них отказаться, для того чтобы защититься от проникновения туристов. Наша гипотеза заключается в том, что проекты, направленные на сохранение природы и на развитие туризма, часто отделены от глубокого понимания местных проблем и потребностей жителей, и в долгосрочной перспективе эти проекты часто оказываются неэффективными из-за неспособности вовлекать в свою деятельность членов местных сообществ.

Мы представим первые результаты проекта «Превращение природы в окружающую среду на туристических фронтирах: сообщества, сохранение и устойчивое развитие в отдалённых районах», поддержанного РФФИ в рамках международной программы ERA.NET.Rus+. Проект направлен на то, чтобы наметить концептуальный и методологический путь для установления связей между применяемыми социально-экономическими подходами, направленными на исследования в области природного туризма и практик охраны природы с одной стороны и критическими гуманитарными исследованиями окружающей среды — с другой. Новизна проекта достигается применением новых теорий и методов исследований. В частности, выполнение предлагаемых исследований позволит заполнить заметный пробел в социальных и гуманитарных науках, особенно в России, где наблюдается существенное отставание в области развития экологических гуманитарных исследований (environmental humanities). Такие исследования будут находить всё большее теоретическое и практическое применение.


Н.А. Озерова
К истории антропогенной трансформации ландшафтов городского округа Шаховская Московской области

В современных границах городской округ Шаховская Московской области (до 2015 года — Шаховской район) существует с 1930 года. В него вошли земли упразднённых Волоколамского уезда Московской губернии и Гжатского уезда Смоленской губернии. Территория городского округа была издавна населена, и в то же время до 1991 года (год, когда были пущены электрички до Москвы) воспринималась как один из глухих углов Московской области.

Первые поселения известны с последней четверти I тыс. н.э. (у деревни Ивановское). Бо́льшая часть других селищ и курганов относится к XI–XIV вв. Наиболее крупные находились у деревень Жилые Горы, Ядрово, Даниловка и были приурочены к водоразделам — песчаным холмам, где почва легче поддавалась обработке по сравнению с моренными суглинками. Именно здесь появились курганные комплексы и первые пашни на месте сведённых лесов. Наиболее старые из существующих ныне деревень обычно расположены на берегах крупных рек и в низовьях ручьёв. В XVI веке в Черленково и Левкиево были возведены каменные постройки — храмы, изменившие пейзаж.
Большой урон населению и хозяйству нанесла польско-литовская интервенция начала XVII века. Жители были вынуждены оставить разорённые деревни, которые превратились в пустоши, зараставшие лесом. Со временем, однако, население возвращалось. Вырубка леса и его сплав по реке Рузе в XVIII веке способствовали тому, что к началу XIX века на водоразделах появились новые открытые пространства, пригодные для земледелия. Там в конце XVIII — начале XIX века возникли деревни Сизенево, Бурцево, Высоково, Юрьево, Житонино и др.

К 1920-м годам леса сохранились лишь на неудобьях (у болот, на крутых склонах в долинах рек и ручьев). Поля к этому времени превратились в интенсивно используемые сельскохозяйственные угодья. Во многом этому способствовало открытие железнодорожных станций Шаховская, Бухолово и других, к которым крестьяне свозили для продажи свою продукцию (сено, лён и льняное семя, овёс).

В 1922 году у деревни Ивановское геологом А.П. Ивановым было открыто месторождение строительных песков и гравия. Озовая гряда, состоявшая из пяти холмов, возвышавшихся на 40–55 метров над рекой Рузой, протягивалась более чем на 4 километра. В 1959 году запасы месторождения оценивались в 322 тысячи кубических метров, и оно считалось одним из крупнейших в северо-западной части Московской области. Добыча песков стала производиться здесь ещё в конце 1920-х годов и продолжалась до 2010-х годов В результате были уничтожены остатки древних поселений, а на месте высоких холмов образовались глубокие пруды.

Песок из Ивановского карьера вывозился по специально проложенным железнодорожным узкоколейным путям к станции Бухолово. Насыпи железной дороги перегородили несколько ложбин и ручьёв. В результате образовался пруд у деревни Игнатково, пруд на реке Колпяне и болото Глубокое озеро в окрестностях посёлка Степаньково. Дорогу у деревни Андреевское пересекала другая, так и недостроенная ветка Волоколамск — Витебск, от которой сохранилась заросшая лесом насыпь, мосты и пруды.
Значительные изменения затронули гидрографическую сеть. В XVIII веке на реках и ручьях существовали десятки мельниц и прудов. В первой половине XX века на реке Рузе у деревень Якшино и Ивановское были построены бетонные плотины для гидроэлектростанции и сукновальни. Во второй половине XX века на небольших речках появились значительные по площади пруды; в 1977–1989 годах была построена Вазузская гидротехническая система.

В последние годы существования СССР в уцелевших лесах и болотах были созданы памятники природы. После распада СССР поля и луга стали зарастать лесом. В наши дни в связи с невостребованностью угодий в сельском хозяйстве администрация городского округа планирует передать значительные площади земель под дачное строительство, что может вновь усилить антропогенную нагрузку на местные природные комплексы.


Т.Н. Раков
Из природы в окружающую среду: менеджмент лесов в новосибирском Академгородке в 1960–1980-е гг.

Вряд ли кто-то из современных жителей готов представить свои города совершенно лишёнными зелени. Сады, парки, скверы, бульвары являются в общем-то привычной для нас частью городского пейзажа. Во многом современные российские города «наследуют» свои зелёные насаждения от советской эпохи. Чем же городское озеленение было для советских специалистов, занимавшихся высадкой городских деревьев?

Для того чтобы правильно ответить на этот вопрос, нужно обозначить контекст, в котором он задаётся. Иначе говоря, расположить советские городские зелёные насаждения в подобающем им методологическом и историографическом ландшафте. Сверкер Сёрлин и Нина Вомбс пишут о ряде технологий, позволивших превратить природу в окружающую среду [Sorlin & Wombs, 2008], т. е. в совокупность объектов, соседствующих с человеком.

В своём докладе я бы хотел обратиться к некоторым технологиям урбанистического проекта новосибирского Академгородка. Научный центр СО АН СССР, основанный в 1957 году, часто репрезентируется как зелёный город или «город-лес». Строения научных институтов и жилая зона расположены в насаждениях, позиционируемых как изначальная, сохранённая тайга. Часть нарративов об Академгородке транслируют сюжеты о том, что строителям якобы даже было запрещено осуществлять поворот башенных кранов [Век Лаврентьева, 2000. С. 144]. Однако в других мемуарах встречаются и сюжеты, явно указывающие на то, что часть лесов была вырублена под строительство.

В то же время лесные массивы Академгородка действительно масштабны и представляют собой сложную систему, для управления которой была создана особая организация – Лесозащитная опытная станция. Её работа состояла в тщательном наблюдении за состоянием лесов, лечении больных деревьев, прокладке дорожек через лесные массивы. Руководитель станции, Иван Варфоломеевич Таран, оставил целый ряд работ, в которых он описывает особенности жизни леса в городке науки.

В докладе я бы хотел проанализировать труды Тарана через призму подхода Сёрлина и Вомбс, т. е. выявить технологии трансформации дикой природы в городскую окружающую среду. Такой взгляд, как представляется, позволяет внести вклад в дискуссии о «коммунистическом антропоцене» [Bruno, 2016] и посмотреть, какие модели взаимодействий населения городов и лесов предлагали ботаники Академгородка.


Д.Р. Лебедева / Lebedeva Daria
Экологическая вовлечённость московской молодёжи: как обосновываются повседневные практики заботы об окружающей среде.
Understandings of everyday ecological practices of Moscow youth: imagined futures of caring for the environment

Over the past few decades, the problems of climate change and environmental degradation have become particularly significant in global public discourse. Climate and ecology as one of the dimensions of sustainability have been articulated by states, international organizations, and the general public as a vital target of regulation. However, the implementation of environmental policy generally clashes with the social context in which it is embedded, meeting resistance at the level of institutions, businesses, and individuals.

We suggest addressing the main questions of the session and consider how relationships between humans and the environment are represented in the pro-environmental practices of Moscow youth. We apply the sociological standpoint, appealing to the intersubjectivity of people’s attitudes and behaviors and considering the microlevel of the ecological issues – how they are perceived, understood, and interpreted by individuals.

We specifically address the Russian context of the topic and the category of young people (particularly, 16−26 years old) since they appear to be a more progressive group of the population and become a driving force for various practices including ecological activity (Sedova 2016; Omelchenko, Pilkington 2013; Omelchenko 2020). What is more, practically, they also demonstrate prominent ecological anxiety and passionately bring up environmental issues in public discussions (World Economic Forum 2021; Gudkov et al 2020; VCIOM 2020).
The results of the research based on the in-depth interviews with young Muscovites show that currently, climate change and ecological agenda a perceived in the logic of anthropocentrism meaning that engagement in various practices of caring for the environment (such as household waste separation, zero waste, conscious consumption, online activism) expresses the mastership of the human at the planet. Still, it is no longer the reckless consumerist rhetoric of human rights to the environment. Young people exhibit a significant shift from the predatory, wasteful, short-term use of the planet as a resource to care and responsibility. In their understandings of relations with the environment, young people construct a new social order and thereby move the norms of the ’human-environment’ relations by enacting the ’imagined futures’ they thrive for (Beckert, Bronk 2019).

Indeed, in the understandings of young people, environmental engagement establishes a crucial principle of the modern social order. Based on the data, we suggest that ecological activity is an attribute of the ’good person’ of modernity homo ecologicus that marks one’s lifestyle and values. In personal practices of caring for the environment, they comprehend themselves and their place in the world, understand the global perspective on the environmental agenda but follow the saying ’Think globally, act locally’.

Moreover, our research indicates that simple everyday practices become a form of empowerment for young people. By engagement in everyday ecological practices, individuals present and defend their civil and political positions (Eliasoph 1998; Clement, Zhelnina 2020). Being politically neutral, justified as morally-loaded caring for the environment or pragmatic ensuring future well-being, pro-environmental arguments at the same time translate to the public general civic demands of the youth.

Accordingly, we propose that young people are the subjects of ’environing’ since for them, climate and ecological discussions are grounded in the broader categories of social order such as individuals’ well-being and quality of life as well as citizenship and personal responsibility. From the practical standpoint, to initiate far-reaching long-term global changes in society and economy and to prevent the detrimental effects of environmental degradation, we suggest matching the core justifications which individuals apply to their everyday ecological practices from the perspective of their life experience with the implemented reforms and innovations.

References
1. Beckert J., Bronk R. (2019) Uncertain Futures. Imaginaries, Narratives, and Calculative Technologies. MPIfG Discussion Paper 19/10, Max Planck Institute for the Study of Societies.
2. Clément K., & Zhelnina A. (2020). Beyond loyalty and dissent: pragmatic everyday politics in contemporary Russia. International Journal of Politics, Culture, and Society, 33(2), 143−162.
3. Eliasoph N. (1998). Avoiding Politics. How Americans Produce Apathy in Everyday Life. Cambridge University Press.
4. Gudkov L.D., Zorkaya N.A., Kochergina E.V., Pipiya K.D., Ryseva A. (2020) Rossijskoe «pokolenie z»: ustanovki i cennosti [Russia’s ’generation Z’: attitudes and values]. Fond imeni Friedricha Eberta [The Friedrich-Ebert-Stiftung]. [http://library.fes.de/pdf–files/bueros/moskau/16135.pdf] (accessed: 10.01.2021) (in Russian).
5. Omelchenko E. L., Pilkington H. (2013). Regrounding Youth Cultural Theory (in Post-Socialist Youth Cultural Practice). Sociology Compass, 7, 3, 208−224.
6. Omelchenko E.L. (ed.). (2020). The Youth in the City: Cultures, Scenes and Solidarity. Moscow: Izd. Dom Vysshej shkoly ekonomiki (in Russian).
7. Sedova N.N. (2016) Zhiznennye tseli i strategii rossiyan: kontekst passionarnosti [Life goals and strategies of Russians: the context of passionarity]. Sotsiologicheskiy zhurnal [Sociological journal], 22(2): 73–91 (in Russian).
8. VCIOM. (2020). Environmental agenda: ten months before the elections to the State Duma [Ekologicheskaya povestka: za desyat’ mesyacev do vyborov v Gosdumu]. URL: https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/ehkologicheskaja-povestka-za-desjat-mesjacev-do-vyborov-v-gosdumu. Accessed: 12.10.2021.
9. World Economic Forum. (2021). The Global Risks Report 2021: 16th Edition. http://www3.weforum.org/docs/WEF_The_Global_Risks_Report_2021.pdf. Accessed: 12.10.2021.

Вернуться к списку секций