Рекомендации по подготовке к устному экзамену. Часть 5

Ксения Волоскова
1101
0

Вопросы: 1, 2, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 12, 13, 14, 18, 19, 25, 26

1. Городской характер античной культуры

Анти́чность (восходит к лат. antiquitas — древность) — термин, означающий греко-римскую древность — цивилизацию Древней Греции и Древнего Рима во всём многообразии её исторических форм.

Общая периодизация:

  • Ранняя античность (VIII в. до н. э. — II в. до н. э.) — зарождение Греческого государства,
  • Классическая античность (I в. до н. э. — II в. н. э) — время единства греко-римской цивилизации,
  • Поздняя античность (III — VI вв. н. э.) — распад Римской империи. Распад Западной Римской Империи ознаменовал собой начало новой эпохи — средневековья.

Все поселения среднеэлладского периода располагались, как правило, на возвышенных участках и были укреплены, примером такого поселения является городище Мальти-Дорион в Мессении. В центре этого городища располагался дворец, к нему примыкали мастерские ремесленников, остальную часть составляли дома простых людей и складские помещения.

К концу среднеэлладского периода стал ощущаться культурный подъём в развитии цивилизации материковой Греции, возникают первые государственные образования, происходит процесс классообразования, проявляющийся в выделении прослойки знати, наблюдается значительный рост населения, связанный с успехами сельского хозяйства. Выросло количество, как мелких населённых пунктов, так и крупных городов. Период в истории Греции между XVI и XI веками до н. э. принято называть микенской эпохой, по названию крупнейшего политического и экономического центра континентальной Греции — Микен, расположенного в Арголиде.

Вопросы об этническом происхождении носителей микенской цивилизации долгое время оставались одними из сложнейших, только после расшифровки учёными линейного письма утвердилось мнение, что это были ахейцы. Ахейцы, переселившиеся на Крит и острова Малой Азии около XVI века до н. э., по-видимому, происходили от северных, фессалийских ахейцев.

Первые города-государства, образованные в XVII — XVI веках до н. э. — Микены, Тиринф, Пилос — имели тесные культурные и торговые связи с Критом, микенская культура многое заимствовала от минойской цивилизации, влияние которой ощущается в культовых обрядах, светской жизни, художественных памятниках; несомненно, от критян было воспринято искусство постройки судов. Но микенской культуре были присущи только ей свойственные традиции, уходящие корнями в глубокую древность (по мнению А. Эванса, микенская культура есть только ответвление критской и лишена какой-либо индивидуальности), свой путь развития. Несколько слов можно сказать о развитии микенской торговли и внешних отношений с другими государствами. Так, ряд предметов, найденных в Египте и ранее считавшихся привезенными с Крита, теперь определяется как изделия микенских ремесленников. Существует гипотеза, согласно которой микенцы помогли фараону Яхмосу (XVI в. до н. э.) в его борьбе с гиксосами, а во времена Эхнатона (XV в. до н. э.) в его новой столице Ахетатоне была распространена микенская керамика.

В XV — XIII веках до н. э. ахейцы завоевали Крит и Киклады, колонизировали многие острова в Эгейском море, основали ряд поселений в глубине территории Греции, на месте которых позднее взросли знаменитые античные города-государства — Коринф, Афины, Дельфы, Фивы. Этот период считается временем расцвета микенской цивилизации.

По́лис (др.-греч. πόλις, πολιτεία; лат. civitas) — античная городская гражданская община с массой неполноправных — c преобладанием рабов[2]; особая форма организации общества — политической организации (довольно часто государства).

Территория полиса обычно включала собственно городской центр и хору — прилегающую сельскохозяйственную округу. Полис составляли полноправные граждане — члены общины, — каждый из которых имел право на земельную собственность и политические права. Часть населения в полисе не состояла и не имела прав граждан: метэки, периеки, вольноотпущенники, рабы. Государственный строй в полисах был различен: олигархия, демократия, монархия (последняя была типична для полисов в период архаики) и др. И большие, и малые греческие полисы чеканили собственную монету[3].

Иногда полис рассматривают в качестве одного из видов т. н. «города-государства». В своей основе полис представляет собой земледельческую общину, поэтому к важнейшим чертам полиса относится верховная собственность общины над земельными участками граждан. Полис — не только политическая и хозяйственная, но и религиозная организация, в которой духовная и светская власти совпадали, и полисное жречество входило в систему полисных магистратур.

Тщательно проанализировав проблему полиса, центральную проблему греческой истории, К. Маркс и Ф. Энгельс видят его как особый социально-экономический организм, основанный на античной форме собственности, а вместе с тем и община земельных собственников, которые в то же время являются полноправными гражданами и воинами. Античная форма собственности представляет собой сосуществование частной собственности граждан и общинной (государственной) собственности, принадлежащей всему коллективу граждан[4].

Города-государства Микенской Греции не являлись классическими полисами. Полисное устройство в Греции складывается в Архаический период[5]. Интенсивный рост полисов, называемый городской революцией, начался в середине VIII века до н. э. Как пишет проф. Арсений Чанышев: «На основе отделения ремесла от земледелия расцветает античный полис — город-государство, в котором входящие в полис сельские местности экономически и политически подчинены городу»[6]. Важным этапом в истории становления многих древнегреческих полисов был синойкизм — объединение нескольких первичных общин — фем (Римский аналог фемы — триба) — в общем городском центре. Синойкизм способствовал формированию полисного правительства.

Одним из ключевых моментов, который следовало бы рассмотреть в ответе на этот вопрос – соотношение политической и частной жизни в культуре полиса.

Литература: См. Арендт Х. Vita activa, или О деятельной жизни / Пер. с нем. и англ. В.В. Бибихина; Под ред. д. М. Носова. — СПб.: Алетейя, 2000 г.
ВТОРАЯ ГЛАВА. ПРОСТРАНСТВО ПУБЛИЧНОГО И СФЕРА ЧАСТНОГО

2. Культура повседневности в Древней Греции

Что прежде всего поражало в греческом типе людей – это разнообразие способностей древних греков и их бесконечная любознательность. В области наук, как естественных, так и моральных, в географии, истории, философии, математики греки были очень интересующимися.… Греки отличались простотой одежды (туника), обуви (сандалии), жилища (маленькие одноэтажные домики с тонкими стенами).

Каждый афинянин сам обсуждал общие дела, отдавал свой голос в обсуждении того или иного политика. Он сам был жрецом своей семьи, иногда своего рода; религия греков – волшебная сказка детства. Церемонии состояли из пения и танцев. Войско состояло из народного ополчения. Для образования такого войска требовалось усилия, и оба эти усилия выполнялись общим воспитанием. Все эти особенности древних греков объясняется простой их характер, развивающийся самостоятельно и все они ведут к одному результату — к простоте и уравновешенности духовной стороны в человеке. Никакая группа способностей не развивалась в ущерб другим.

Деление времени. Эра у древних греков счет начат от первой олимпиады (776г. до Р.Х.). Чтобы перевести на христианское летоисчисление дату надо умножить на 4, вычесть произведение из 776.

Месяцы. Грядущий год состоял из 12 лунных месяцев, 30 и 29 дней, что равняется приблизительно 354 дням. Для уничтожения этой разницы каждые 8 лет греки придумали дополнительно 3 месяца по 30 дней и поместили их в 3, 5, 8г. И каждые 16 лет по 3 дополнительных дня. Название месяцев были различны в разных государствах. Только после Александра греки начали считать сутки с восходом солнца, до этого они начинались с солнечного захода. Продолжительность часа изменялась в соответствии со временем года, т.к. она зависела от длины дня. Только астрономы считали время часами, так же как и мы.

Семья. Чтобы понять организацию древнегреческой семьи необходимо познакомиться с ее религиозной основой. Греки думали, что мертвый продолжает жить в могиле. Жизнь его понимали не только в духовном смысле – он нуждался в еде и питье. Поэтому на сыне лежала обязанность приносить своему умершему отцу пищу и т.д. Т.е. каждая семья имела особых богов в лице своих предков. Мертвые не могли принимать приношения от любого человека. Поэтому в случае принятия постореннего в семью было необходимо приобщить его прежде всего к домашнему культу и представить предкам. Религия заодно с обществом вела борьбу с безбрачием. Государство было заинтересовано в том, чтобы рождалось больше граждан и воинов, а также было необходимо обеспечить непрерывность рода и непрерывность культа предков. Тот, кто не вступал в брак, должен был платить ежегодный штраф. Цель брака зачастую заключалась не в симпатиях молодых, а в обеспечении непрерывности рода и продолжении наследственных жертвоприношений. Бракосочетание происходило не в храме, а дома, под покровительством домашних богов.

  1. В родительском доме, в присутствии жениха, отец невесты, окруженный семьей, приносил жертву и провозглашал, что отдает дочь в жены тому- то.
  2. Девушку переводили в дом мужа, ее сажали на колесницу, лицо закрывали покрывалом, на голову одевался венок. Платье было белое 10 (как и все одежды в религиозной церемонии). Впереди несли брачный факел и пели гимн.
  3. Девушка не входит сама в дом мужа. Ему ее надо похитить, притвориться, что он берете силой, она должна закричать, и женщины, сопровождающие молодую, должны делать вид, что ее защищают. После притворной борьбы, жених берет ее на руки, переносит, стараясь, чтобы ее ноги не коснулись порога. Затем ее подводят к домашнему очагу, кропят очистительной водой, она прикасается к священному огню, совместно с мужем съедают хлеб и немного плодов.

Жена обычно приносила приданое мужу. Его за ней давали отец или брат, или (если сирота) ближние родственники. В случае расторжения брака, приданое возвращалось. Статус женщины определялся ее социальным положением: девушки (до 15 лет) вели замкнутый образ жизни, занимались прядением шерсти, вышивкой в женской части дома – гинекее. Выйдя замуж, знатные женщины продолжали соблюдать этот обычай, в отличие от женщин из мало зажиточных семей, которые исполняли по дому все, что должны были делать рабы. Внутри своего дома женщины были полными хозяйками. Они наблюдали за рабами и руководили работой своих служанок, учитывали все расходы. Они обладали очень властным характером, т.к. им приходилось жить почти все время среди рабов, браня их и руководя ими. Женщины очень гордились своей добродетелью и, сравнивая с легкими нравами мужчин серьезность своей личной жизни, они легко убеждались в своем превосходстве. Главный недостаток афинской семьи состоял в том, что в ней женщина не была тесно связана с жизнью своего мужа. Роль афинки даже в воспитании детей не была велика (их воспитывала кормилица). С женщинами не советовались при решении судьбы ее дочерей и сыновей. Единственными событиями, нарушающими однообразие жизни женщин, были посещения подруг (пиры) и религиозные церемонии.

Развод у афинян был 2-х видов: «отсылка» и «оставление». Через несколько дней (7) после рождения ребенка совершалась церемония – амфидромия. Вход в дом украшался венками из листьев оливы (м) или гирляндами из шерсти (д). Женщины обносили ребенка вокруг очага (д), затем было пиршество. Исполнение этой церемонии служило доказательством, что отец признавал ребенка своим.

У греков не было наследственных имен вроде наших фамилий. У грека было одно имя, к которому присоединялось имя отца в родительном падеже (Клеон Дионис – Клеон сын Диона). Девочку называли в честь бабушки. Очень часты были случаи усыновления, которое производилось для того, чтобы обеспечить себе впоследствии те почести, которые надлежало оказывать усопшим.

Воспитание. В Греции существовали две системы воспитания:

  1. Спартанское: они не пеленали новорожденных, приучали их к изменениям температуры, мыли их холодной водой и, даже зимой, не позволяли им кутаться(тайгет).
  2. Афинское воспитание было более нежное. До 6−7 лет ребенок занимался только играми. Афинское образование в V в. состояло из 3-х частей: словесности, музыки и гимнастики. Обучение музыкой занимало значительное место – ей обучали у кифаристов. Только с 14 лет гимнастика становилась для юношей предметом серьезного занятия. Основные упражнения: борьба, бег, прыжки, метание диска и копья. Существовало и высшее образование: обучали рисованию, геометрии, астрономии, географии, риторике и философии. В 18 лет афинян (мужчин) включали в общий список граждан. После чего 2 года он нес службу в эфебии. Это было государственное учреждение, обучающее военному делу.

Греческий город. В греческом городе допускалась роскошь только для общественных построек. Дом делился на две части: мужскую и женскую, часто имелся 2-й этаж, который иногда сдавался внаем.

Обстановка:

  1. Дифф – низкий стул без спинки с перекрещивающимися ножками.
  2. Клисмос – дифф со спинкой
  3. Трон – кресло хозяина
  4. Удлиненный дифф – постель (украшалась резьбой и инкрустацией)
  5. Спали без одежды. Была ложа для чтения, для письма, для пиршеств (с подушечками).
  6. Столы (различной формы, ножки в форме ног животных)
  7. Сундуки (для белья)
  8. Посуда
  • пифос – круглый сосуд с заостренным или плоским дном вкапывали в землю (хранили вино, масло, соления)
  • амфора – ваза с 2-мя ручками
  • гидрия – кувшин с 3-й ручкой (подогрева воды)
  • кофон – бутылка из глины очищает воду от примесей
  • лекифами – сосуд для благовоний.
  • кратеры – сосуд для смешивания вина с водой
  • хитра – котел для варки мяса и овощей
  • корзина, сплетенная из тростника и камыша (для шерсти)

Освещение и обогрев жилища. Для освещения и обогревания комнат использовали жаровни на высоких ножках для сжигания сухих дров или стружек. Использовались также смоляные факелы из длинных и тонких 12 сосновых лучин. Для освещения улиц использовались светильники, вставленные в прозрачный рог.

Одежда. Мужской костюм состоял из хитона, одеваемого на голое тело куска ткани, и с одной стороны был цельным, с отверстием для руки. С другой стороны верхние концы ткани скреплялись вместе на плече застежкой. Сверху наматывался плащ, хламида – короткий плащ, скрепленный застежкой на шее. Носили на охоту или молодые юноши. Популярной обувью были сандалии на кожаных ремешках, кожаные или шерстяные сапоги. Чаще ходили босиком.

Женский костюм. Туника (хитон) скреплялся на талии или выше поясом. Платье это было из мягкой шерстяной ткани, белое с цветной каймой. На ногах носили плетеные ботинки (красные). На выход надевалось светлое покрывало (накидку на голову – гиматион), иногда закрывали лицо до глаз – фива. На голову еще надевали круглую, почти плоскую шляпу с остроконечным верхом, в руках носили веер в форме лотоса ярко-голубого цвета.

Внешность женщины. Изобилие времени в повседневной жизни позволяло им много заниматься своим туалетом. У греческих женщин было развито искусство скрывать свои физические недостатки.

Бани. В Афинах принято было принимать ванну около 3-х часов дня, некоторые мылись по 2−3 раза. Бани становились местом обычного дневного пребывания – там ели, делали физические упражнения.

Еда. Греки не любили есть в одиночку. Этим объясняется большое число общих столов, куда каждый участник приносил свою долю в корзине. Мужчины ели, полулежа на ложах (диванах) которые накрывали яркими покрывалами, часто ложа были высокими и требовались скамейки. Вилки, ложки, ножи – не использовались.

Медицина. Существовало два вида медицины: одна действовала заклинаниями и магическими формами, другая основывалась на наблюдениях. Существовали общие врачи, заведующие неким подобием больниц (для бедных). Богатых лечили частные врачи, которые посещали больных на дому.

Общественная жизнь. Характерной чертой общественной жизни было рабство. Рабами становились или по рождению или попав в плен на войне. Положение раба, хотя и подвластного своему господину, имевшему на него все права, было довольно сносным. Подчинение было безусловным, закона и правосудия для него не существовало, в целом к нему относились как к орудию труда. Существовали общественные рабы – это дворники, палачи.

Свобода предоставлялась:

  1. Если раб оказывал важную услугу.
  2. Если раб мог выкупить себя (или кто-то мог выкупить его).
  3. Чаще всего – по завещанию владельца.

Труд и хозяйства Древней Греции.

В основном к труду было пренебрежительное отношение. Но после времен Гомера положение ремесленников, плотников, ювелиров и т.д. становится более почетным.

В хозяйстве Древней Греции преобладали следующие культуры:

  • хлебные растения (пшеница и ячмень)
  • виноградники – из деревьев распространено было оливковое, яблони, груши, айва, гранатовые, миндальные, каштаны, сливы и различные виды орешников.
  • различные овощи – прядильные растения (лен)

Скотоводство. Лошади мало использовались для полевых работ. Для этого использовались ослы, быки, мулы. Рабочих быков запрещалось использовать в пищу. Запрещалось есть и баранину (если овца не принесла ягнят и не была пострижена). В основном их разводили из-за молока и шерсти. Популярно было свиноводство, разводили павлинов, кур, фазанов, голубей, гусей и уток.

Общество взаимопомощи. Каждое общество имело общую кассу, пополнявшуюся пожертвованиями и членскими взносами. Члены общества сообща праздновали некоторые праздники, собирались для жертвоприношения, но главное – они поддерживали друг друга в нужде. Попавший в беду пользовался помощью кассы, но был обязан расплатиться при более удобном случае.

Похороны. После омовения тело натирали благовониями, надевали белые одежды и укладывали на торжественное ложе, воздвигавшееся в 1-й комнате дома умершего, чтобы его можно было увидеть с улицы. На голову мужчины возлагался венок из листьев, на голову женщины – золотой венок. На лицо иногда накладывалась маска, скрывающая изменение черт лица. Для устранения трупного запаха на ложе ставился сосуд с благовониями. У ворот дома ставился сосуд с водой для омовения рук выходящих. Вынос тела совершался на следующий день до рассвета, чтобы солнце не видело «нечистого» зрелища. Тело несли головой вперед с открытой головой. Душа, не имевшая гробницы, не имела жилища. В древних общинах закон требовал за наиболее тяжкие преступления более тяжелое наказание: лишение погребения. Таким образом наказывалась и обрекалась на вечную муку душа злодея. Практически, было двоякое погребение трупов – сожжение и предание их земле. Часто эти два способа одновременно применялись к одному трупу.

Религиозные обряды греков не запрещали раскапывать могилы для последующего погребения, но в одну гробницу хоронили только родственников. У греков был обычай помещать в гробнице предметы, необходимые умершим, т.к. они полагали, что мертвый продолжает жить в могиле.

Они делились на четыре вида:

  1. Предметы, принадлежавшие при жизни
  2. Предметы, предназначенные для принятия умершим пищи и питья. Иногда это была имитация.
  3. Монеты (между зубами), обол Харона
  4. Глиняные фигурки (божества).

Родственники посещали могилу на 3, 9, 13 день.

3. Культура повседневности в Древнем Риме

Общественная и деловая жизнь в Риме проходила на форуме и Марсовом поле. В Риме и других крупных городах граждане ходили пешком, передвигались на носилках, которые несли на плечах 6−8 рабов или повозках, запряженных мулами. Римские граждане охотно посещали общественные игры и зрелища, число которых доходило до 170 в год. Организация таких зрелищ было важным общественным долгом видных граждан, а позднее – почти исключительной прерогативой императоров. Римского гражданина можно было узнать по обязательному виду одежды – тоге. Тога – это большой кусок белого полотна, в которую человек завертывался с ног до головы, перебрасывая один конец через левое плечо. Тога римского сенатора украшалась широкой красной каймой. Роль верхней одежды играли пенула (плащ без рукавов) и лацерна – короткий плащ, скрепленный на плече застежкой. Плащи изготавливались из шерсти. Нижней одеждой являлась короткая туника, стянутая на талии поясом. Женщины носили длинные туники, которые под грудью перехватывал широкий кожаный пояс, служивший корсетом. На тунику набрасывали покрывало – столу. Выходя из дома, римлянка должна была надеть длинный плащ – пала. Одежду шили из белого холста и белой и черной шерсти. Только в период Империи появились шелковые ткани, и одежда стала разноцветной. На улице женщины накидывали на голову покрывало, а мужчины в непогоду надевали капюшон. Кроме сандалий, распространенным видом обуви были закрытые башмаки. Босиком выходить на улицу было не принято. Суровый быт римлян ранней Республики резко отличался от роскоши конца Республики и начала Империи. Всевозможные излишества, духи и благовония в сосудах из драгоценных металлов получили тогда широкое распространение. Неоднократно принимавшиеся законы против роскоши не смогли переломить эту тенденцию.

Римский дом. Атриум – большой зал, его крыша из 4-х частей понижалась к середине, где было отверстие, под которым был бассейн, вделанный в пол. У бедных атриум отделялся от улицы дверью, у богатых была еще прихожая. Со временем происходило изменение планировки дома. Нижние этажи сдавали торгашам. В доме было особое помещение – таблиний, как столовая. Потом это стало кабинетом главы семьи. Наверху дома часто устраивали солярий. От предков переняли традицию строить дома с обширным двором.

Рождение ребенка – большой праздник.

Обряд признания ребенка: новорожденного кладут у ног отца и если тот поднимает его, то признал своим. Признанного ребенка туго заворачивали в белую пеленку, чтобы резкие движения не покалечили его. На 8-й день после рождения девочки и на 9-й день для мальчика, ребенку давали имя. Собирался весь род и самая престарелая бабка совершала обряд: брала ребенка из колыбели и средним пальцем, смоченным в слюне, терла лоб и губы. Затем ударяла двумя руками и высказывала пожелания всякого благополучия. Детей богатых кормили не матери, наемные кормилицы. Была специальная биржа. Образование было очень популярным. Каждый грамотный мог открыть свою учебную лавку – заведение. Основанная школа – школа грамматики – с 12−13 лет, с 16 – в школу ритора.

Медицина. Долгое время у римлян не было врачей. Единственное – были крестьянские снадобья. Больные, которым удавалось выздороветь, отправлялись в храм лихорадки и заявляли о средствах, благодаря которым им удалось выздороветь.

В жизни римлян термы (общественные бани) играли большую роль, чем у греков, из-за своего многофункционального характера. В имперские времена из общественных бань термы превратились в роскошные дворцы, предназначенные не только для купания. Здесь появились спортплощадки, комнаты отдыха, буфеты и библиотеки. Это было место отдыха, непринужденного общения. Сюда приходили в сопровождении рабов, которые несли простыни, скребки и т.д. В ремах предоставлялись: душ, холодная и горячая ванна, умащения благовониями. Во время Империи термы играли роль клубов, в которых одновременно могли присутствовать 3 — 4 тысячи человек. Здесь устраивались представления, велись философские беседы. Термы стали обязательным элементом городской застройки всех городов Римской Империи. Обед, в том числе и торжественный, устраивался не раньше двух часов и занимал всю вторую половину дня. Во время пира происходило не только принятие пищи, но и обсуждение философских вопросов, литературные диспуты, чтение стихов. Столы с кушаньями расставлялись так, чтобы каждый из них был окружен тремя ложами. Такие столы назывались триклиниями. Зала полностью заполнялась ими. Наиболее почетным было центральное ложе. На каждом ложе, которое с помощью покрывал и валиков превращалось в диван, размещалось по три человека. Рабы сопровождали 16 хозяина на торжественный пир, неся с собой его парадную одежду и обувь, в которую римляне переодевались перед едой. В начале пира возносили молитвы богам. Пищу и вино выставляли на очаг в дар домашним богам – ларам. Обед состоял из трех блюд – закуска (салат, овощи, устрицы) и собственно обед, состоящий из нескольких мясных и рыбных перемен. Пир завершал десерт с вином. Кушанья подавали на больших серебряных блюдах, с которых их брали руками. Хлеб и вино разносились прислугой. Во время еды руки вытирали полотенцем и салфеткой. На пиру произносились тосты, в отличие от Греции у римлян жены посещали пиры вместе с мужьями. Описание роскошных пиров, сохранившиеся в изобилии у античных авторов, повествуют о всевозможных ухищрениях устроителей и поваров. Экзотические блюда доставлялись в Рим со всех концов империи. Римляне ценили не только вкусовые достоинства, но и другие необычные качества пищи. Так, скромная рыбка-султанка приводила всех в восхищение своей способностью менять цвет — ее закалывали прямо на виду у пирующих. Чтобы позабавить гостей, устраивались разнообразные сценки, нередко шуточные перебранки между рабами. Пирующим раздавались иногда весьма ценные подарки, например, в раковинах моллюсков оказывались жемчужины. Зал для пиров украшался цветами, цветочные, чаще розовые лепестки сыпались с потолка. Такая роскошь осуждалась многими римскими интеллектуалами. «Городу, в котором рыба стоит дороже упряжного вола, помочь уже ничем нельзя» — так восклицал один из них.

Формирование основ этикета в Древнем Риме

В период Принципата (ранняя римская империя); верховная власть императора (принцепса) постепенно из почетной обязанности становилась выражением его величия. Приближенные к принцепсу демонстрировали могущество верховной власти. При Августе, основателе системы Принципата, «друзья» императора образовали Совет принцепса — консилиум. Их можно считать первыми вельможами, постоянно свидетельствующими свое почтение императору. В I — II веках сенаторы обязаны были присутствовать при пробуждении императора. В период римских династий Юлиев-Клавдиев, Флавиев и Антониев сенаторы имели простой доступ к персоне императора. В обычай вводятся утренние приемы. Охрану дворца обеспечивали гвардейцы-преторианцы, а личную охрану императора — телохранители из варваров. Император приветствовал уважаемых гостей поцелуями. Сенаторы и придворные могли вести беседу с императором сидя. На императорских пирах особо почетных гостей принцепс сам принимал и рассаживал. Однако гостей предварительно обыскивали на предмет ношения оружия. Роскошные пиры императоров привлекали богатых провинциалов, готовых платить огромные суммы денег за право принять в них участие. Распространение культа императора в Римской империи постепенно возвышает особу верховного правителя над массой его подданных.

С III века римский император, «деус эт доминус» («бог и господин»), был отдален не только от массы своих подданных, но и от высших должностных лиц государства. Даже членам верховного совета при императоре доступ к нему был затруднен. Они должны были докладывать свои вопросы только стоя. Верховная власть в Римской империи в IV-V вв. начинает испытывать мощное влияние Среднего Востока в оформлении придворного этикета. Двор императора, ранее состоявший лишь из близких друзей, разрастается до гигантских размеров и превращается в огромный штат чиновников разного ранга. Низшие должности, предназначавшиеся в период Республики и ранней Империи для рабов и вольноотпущенников, становятся вожделенными для людей высшего сословия (секретари, курьеры, держатели опахала и т.д.). Восточной чертой при римском дворе было появление евнухов, которые приобрели сильное влияние в дворцовой жизни. Появляются должности, ранее неизвестные республиканскому Риму: царский виночерпий, надзиратель царского ложа. Носители этих должностей начинают влиять на политику императора в большей степени, чем вызывающие его опасения командир охраны и крупные полководцы.

Если в период ранней Империи одежда таких принцепсов, как Траян или Адриан, внешне мало чем отличалась от одежды знатного римлянина, то в поздней Империи пурпур становится основным цветом в одежде императора, заменившем одежду из простых и удобных тканей на шелковые златотканые одеяния; без них император больше не появляется на людях. Голову императора венчает тяжелая золотая диадема с драгоценными камнями. Большой штат чиновников, составляющий канцелярию императора, служит буфером между ним и его подданными. Просители заранее записывались на прием и могли месяцами дожидаться вызова в канцелярию. Дворец начинает жить самостоятельной жизнью и превращается государство в государстве.

Погребение. Сразу после смерти родственники отправлялись в храм Лабитины с заявлением и просьбой, чтобы лабитинарий прислал служителей, которые приготовят тело к погребению. После омовения покойника громко звали по имени – убеждались, что мертв. Лицо покойника посыпали мукой. В процессии участвовали люди, которые изображали предков покойного, шли за телом. Устанавливалась восковая фигура, перед которой произносились похвальные речи. Перед тем как сжечь тело, открывали глаза покойнику и в зубы клали мелкую монету. Потом резали любимых домашних животных, вливая в жертву два больших сосуда чистого вина и молока. В костер кидали дары. Кости собирали в особую урну и на 9 день переносили в гробницу.

Литература:

  • Сергеенко М.Е. Простые люди Древней Италии»,-изд-во «Наука». М-Л,1964
  • Сергеенко М.Е. Жизнь Древнего Рима – СПб: изд-во –-«Торговый дом».,2000
  • Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян., изд-во «Апетейя»,СПб – 1995
  • Ельницкий Л.А. Археологические следы патриархального рабства в Италии», М., изд-во «Наука».1967
  • Каган Ю.М. Быт и история в античности. М.,Наука, 1998
  • Майорова Н.Г., семья в Риме VII-VIв до н.э., Пермский унив-т, 1992
  • Винничук Л. «Люди, нравы, обычаи Древней Греции и Рима»
  • Соловьев Н. «Культура Древней Греции»
  • Кравченко А.И. Культурорлогия: Учебное пособие д/вузов, изд-во М.,2001
  • Малюги Ю.Я. Культурология., М Инфра – М…1999
  • Глебкин В.В. Мир в зеркале культуры. Ч.1. История древнего мира. – М:Добросвет,2000
  • Зелинский Ф.Ф. Древний мир и мы. –СПб: Алетейя,1997
  • Арьес Ф. Человек перед лицом смерти.,М.,1992
  • Тайлор Э. Первобытная культура. М.

4. Характерные особенности изобразительного искусства античности (Древняя Греция, Рим)

Виппер Б.Р. Искусство Древней Греции. М., "Наука",1972

Введение

Главной темой нашего курса будет служить греческое искусство. Другие эпохи и другие стили древнего искусства мы будем привлекать только для сравнения, для выделения специфических свойств греческого художественного мировоззрения.

Памятники греческого искусства долгое время находились исключительно в ру­ках археологов. Этим объясняется, что изучение греческого искусства было поставле­но на чрезвычайную высоту в вопросах хронологии, описания, систематизации и тематического истолкования памятников. Напротив, в области изучения художествен­ных форм и стилистической эволюции наука о греческом искусстве до последнего вре­мени не выходила из зачаточного состояния. Этим отчасти объясняется обилие пред­ рассудков и предвзятых мнений, господствующих в широком обществе по поводу гре­ческого искусства, быть может, в большей мере, чем по поводу какой бы то ни было другой эпохи в истории искусства. Только за последние десятилетия эстетическое изучение греческого искусства понемногу сдвинулось с мертвой точки и появился ряд исследователей, ставящих своей целью изучение чисто художественных проблем гре­ческого искусства, пытающихся проникнуть в его сущность и в его внутреннюю эво­люцию. И если картина развития греческого искусства еще далеко не имеет для нас той ясности и законченности, какую мы можем составить, например, для искусства эпохи Ренессанса, то все же понимать язык греческого искусства мы, несомненно, научились гораздо лучше.

В своем курсе я не буду стремиться ни к полноте археологического материала, ни к последовательному типологическому и тематическому анализу памятников. На основании новейших исследований я попытаюсь выделить специфические формальные проблемы греческого искусства и набросать общую картину его эстетического раз­вития*

С того времени, как итальянские гуманисты эпохи Ренессанса вновь открыли не­преложную общечеловеческую ценность античной культуры, греческое искусство стало занимать, и до наших дней занимает, совершенно исключительное положение среди других художественных стилей прошлого. Греческое искусство привыкли рас­ сматривать как синоним абсолютного совершенства, как идеальную меру прекрасно­ го. Такой взгляд несомненно ошибочен, и все же в нем есть доля истины. Совершен­ ство греческого искусства столь же относительно, как совершенство египетского или китайского или готического искусства; ибо и египетские и китайские художники до­ бились такого же высокого совершенства, как греческие, в пределах своего определен­ ного художественного миросозерцания. И, тем не менее, греческому искусству при­ сущи некоторые специфические черты, которые заставляют верить в его абсолютное совершенство с большей неопровержимостью, чем в абсолютное совершенство ка­ кого-либо другого искусства, и которые придают греческому искусству такую огром­ ную воспитательную силу. Какие же это черты? Нам следует уже теперь их вкратце характеризовать, чтобы был понятнее самый ход развития греческого искусства.

К таким основным чертам греческого искусства принадлежит, во-первых, его неопровержимая логика, свойственная, впрочем, не только греческому искусству, но и всей вообще теоретической и практической деятельности древнего грека — ре­лигиозным воззрениям, философской мысли, политическому устройству. Недаром греки были непревзойденными мастерами слова, изобретателями искусства речи и спора, риторики и диалектики. Такими же мастерами точной формулировки, ясной конструкции, убедительного довода являются греки и в пластических искусствах. Ни один народ не обладал в художественном творчестве таким чутьем меры, такой мудрой экономией средств, таким ясным сознанием своих эстетических намерений, как греки. К этим «логическим» качествам греческого художественного творчества сле­дует прибавить его, так сказать, «агональные» тенденции, то есть постоянную по­требность в соревновании, в борьбе противоположных направлений, в отграничении личного мнения, индивидуального подхода. Поэтому греческое искусство обладает гораздо более персональным характером, чем, например, египетское или ассирийское или китайское искусство. Не случайно история греческого искусства сохранила так много имен художников. Каждое произведение греческого художественного гения — каждый храм, каждая статуя, каждая ваза — есть личность, есть воплощение инди­ видуальной воли своего создателя. Наконец, третье свойство греческого искусства, пользуясь греческой же терминологией, можно определить как «эйдетическое» свой­ ство, то есть тенденция к наглядности, образности, его удивительная пластическая, телесная выпуклость. Действительно, ни один народ не может сравниться с греками в склонности и умении всякую мысль, всякую отвлеченную идею и понятие выра­ зить в наглядном, осязательном образе. Не удивительно, что и теперь еще греческие герои продолжают оставаться для нас образцами человеческой доблести.

Внушение греческого искусства, для многих эпох как бы олицетворявшего собою высшую красоту и абсолютное совершенство, несомненно, основано на отмеченных мною трех качествах. Но воздействие этих качеств еще усиливается благодаря тому особому, выдающемуся положению, которое греческое искусство занимает в общей эволюции древнего искусства. Для того чтобы понять огромную историческую роль греческого искусства, надо представить себе, какой стадии органического развития достигло искусство до греков.

Искусство начинается с познания мира путем моторных и осязательных представлений. Искусство Древнего Египта дает наиболее яркие и последовательные дости­жения этой эволюционной ступени. Для примера возьмем любое изображение чело­веческой фигуры в египетском рельефе. Известна обычная схема этого изображения. Глаз изображается анфа с на голове, повернутой в профиль; в свою очередь, профиль­ная голова посажена на плечи, изображенные анфас; а затем начинается как бы по­ степенное вращение человеческой фигуры из фаса в профиль, и ноги опять изображают­ся в профиль, как бы шагающими мимо зрителя. Совершенно очевидно, что подобная схема продиктована египетскому художнику его моторным и осязательным восприя­тием действительности. Египетский художник не столько видит человеческую фи­ гуру, сколько двигается вокруг нее и ощупывает ее с разных сторон, с многих точек зрения сразу. Другими словами, у египетского художника нет представления о про­странстве как о видимой глубине, а только как об осязательной протяженности. Для него пространство есть ничто, пока оно не заполнено его собственным движением. И точно так же у него нет представления о времени как о моменте, о скорости, а только как о длительности. Время не существует для него, пока в нем что-нибудь не проис­ходит. Иначе говоря, время и пространство в представлении египтянина совершенно не отделимы друг от друга.

Быть может, еще ярче этот моторно-осязательный характер восприятия в еги­петском искусстве демонстрирует типичная схема пейзажа — например, пруд, об­ саженный со всех сторон деревьями. Подобная схема изображения пространства ос­нована на следующих предпосылках. Во-первых, художник мыслит себя находящим­ся не вне изображенного пространства, а внутри него, как бы двигающимся в нем во всех направлениях; во-вторых, художник изображает пространство не с одной не­ подвижной точки зрения, а одновременно со многих точек зрения. И в-третьих, на­ конец, плоскость изображения он мыслит расположенной не, вертикально, так, как будто сквозь нее он смотрит на предметы пейзажа, а, лежащей горизонтально, и на эту горизонтальную плоскость он накладывает предметы во всей их протяженности. Из этих предпосылок с совершенной неизбежностью вытекал для египетского худож­ника ряд последствий: например, отсутствие горизонта в его изображении пейзажа или расположение различных эпизодов рассказа горизонтальными полосами, одна над другой, но не одна позади другой. Теми же моторно-осязательными предпосылка­ми объясняется и излюбленная форма египетского рельефа, так называемый рельеф en creux, то есть углубленный рельеф, фигуры которого существуют не в пространстве перед плоскостью, а как бы внутри самой плоскости; причем, благодаря углуб­лённому вырезыванию фигур внутри плоскости, не фигуры бросают тень на окружающее пространство, а на них падает тень от их собственного контура.

В продолжение всего своего долгого развития египетское искусство оставалось на этой стадии моторно-осязательных представлений, стадии, которую можно на­звать также стадией протяженного пространства, или линейно-плоскостного стиля. Первые попытки выйти за пределы чисто моторных представлений и ввести в изобра­жение действительности данные оптического восприятия делает искусство Передней Азии, но и в этих попытках основным базисом является представление протяженности пространства и длительности времени. Одним из излюбленных приемов вавилонского и особенно ассирийского рельефа является изображение пейзажа в виде отлого поднимающейся горы: знаменитая «стела царя Нарамсина» может служить осо­бенно ярким примером такой концепции. Этот прием показывает, что вавилонско- ассирийского художника уже не удовлетворяет накладывание предметов на гори­зонтально мыслимую плоскость изображения и что он силится поставить плоскость изображения вертикально. Но это удается ему лишь путем чисто моторного компро­мисса — поднятия под углом земной почвы. Точно так же и в представлении времени ассирийское искусство означает некоторый шаг вперед. Венский ученый Викгоф установил принципиальное отличие между приемами рассказа в египетском и асси­рийском искусстве. Первый способ он назвал «komplettierende Erzahlungsweise» (дополняющий способ рассказа). В рассказе египетского рельефа нет ни единства, ни направления времени. Вокруг главного события (если таковое вообще имеется) груп­пируются различные сцены, то предшествующие ему, то следующие за ним, причем художник не дает никаких указаний, идет ли речь об одних и тех же или всякий раз новых действующих лицах. Способ ассирийского рассказа Викгоф называет «kon-tinuierende Erzahlungsweise» (последовательный способ рассказа). Если и здесь нет единства времени, то можно, во всяком случае, говорить о направлении времени: в длинных полосах ассирийского рельефа развертывается последовательная смена событий: ассирийское войско двигается походным маршем, переходит вброд реку, разбивает лагерь, причем главные герои рельефа повторяются заново в каждом новом эпизоде рассказа. Несмотря, однако, на эти частичные реформы, и в ассирийском ис­кусстве основные предпосылки моторного представления остаются незыблемыми: пространство мыслится как протяженность; художник воспринимает предмет одно­ временно с нескольких точек зрения; и эти точки зрения находятся не вне, а внутри самого изображения.

Огромная историческая заслуга греческого искусства заключалась именно в том, что ему удалось блистательно преодолеть все прочно укоренившиеся традиции моторно-осязательного представления и сделать решающий шаг с сторону оптической оценки действительности. Но это произошло далёко не сразу. Понадобилась мно­говековая подготовительная стадия крито-микенского искусства и упорные, порази­ тельные по своей логической последовательности усилия греческих архаических художников, чтобы установить главные принципы оптического восприятия мира — те самые, которые и в наше время еще не потеряли своего гипнотического внушения. О настоящем, окончательном синтезе моторных и оптических представлений в греческом искусстве можно говорить, в сущности только в V веке. Именно тогда про­ исходит решающее открытие греческого художественного гения — плоскость изоб­ражения впервые мыслится художником стоящей вертикально, а точка зрения художника оказывается вне изображенного пространства.

Соколов Г. Искусство Древнего Рима. Архитектура. Скульптура. Живопись. Прикладное искусство: Кн. для учащихся. М.: Просвещение, 1996

ПРЕДИСЛОВИЕ

Искусство Древнего Рима — заключительный этап в развитии античного искусства, так как время его расцвета приходится на период, когда гений эллинов заметно угас, а произведения, созданные римлянами в годы поздней республики и империи, значительно превосходили все появившиеся в их творчестве раньше. И все же в искусстве Древнего Рима нужно видеть художественную деятельность, не только продолжавшую греческую, но самостоятельную, определенную присущими римлянам как особому непохожему на эллинов народу обстоятельствами: ходом исторических событий, особенностями формировавших этот народ природных форм, спецификой и своеобразием религиозных воззрений, качествами характера, отличавшими римлян от других средиземноморских племен той поры, и другими факторами.

В созданных римскими мастерами художественных произведениях тесно переплетались различные эстетические принципы, воспринятые не только от греков, но и от многих иных племен Европы и Средиземноморья; этрусков, карфагенян, египтян, кельтов. В этом заимствовании косвенно нашли отражение тенденции слияния к концу античной рабовладельческой эпохи различных художественных форм и попытки создания эстетического языка, понятного всем народам.

В произведениях древнеримских мастеров вместо метафорического, как у греков, воплощения чувств и идей начинали преобладать символика и аллегория, а пластичность сменялась живописностью с ее иллюзорностью, захватывавшей не только фрески и мозаики, но и рельефы. Из ваяний, подобных Менаде Скопаса или Ники Самофракийской, уже не возникало, зато римляне были авторами непревзойденных скульптурных портретов с исключительно точной передачей индивидуальных особенностей лица и характера, а также исторических рельефов, достоверно и в художественных формах фиксировавших происходившие события. Римский мастер в отличие от греческого, видевшего мир в его цельном, пластическом единстве, больше склонялся к анализированию, расчленению целого на части, точному изображению явления. Эта тенденция может быть объяснена не только спецификой собственно римского склада мышления, но и развившимся к первым векам нашей эры тяготением античного художника к более конкретному воспроизведению жизненных образов. В переходе от пластического и обобщенного взгляда на мир к иллюзорному и детальному находило выражение общее развитие человека, стремившегося в познании мира упорядочить свои представления, мифологическое заменить аналитическим. Грек видел мир как бы сквозь все объединяющую и связывающую воедино поэтическую дымку мифа. Для римлянина она начинала рассеиваться, и явления воспринимались в более отчетливых формах, познавать которые становилось легче, хотя это же приводило к утрате ощущения цельности мироздания.

В Древнем Риме большое развитие получила архитектура, как в ее строительно-инженерном выражении, так и в ансамблевом, а скульптура ограничивалась историческим рельефом и точным портретом. Это же сопровождалось расцветом у римлян таких иллюзорных форм изобразительного искусства, как фреска, мозаика, станковая живопись, менее распространенных у древних греков.

Новым у римлян было и их понимание взаимосвязи художественной формы и пространства. В архитектурном образе греческого Парфенона с его предельно компактными концентрическими в своей сущности формами зодчими подчеркивалась открытость здания громадным просторам, окружавшим Акрополь. Колоннада допускала к стенам храма не только подходившего к нему человека, но как бы весь окружавший его мир. В римской архитектуре, всегда поражающей своими ансамблевыми размахами, предпочтение отдавалось, напротив, замкнутым формам. Зодчие любили строить храмы с колоннадой, наполовину утопленной в стену, — псевдопериптеры. Человек, подошедший к ним не со стороны портика, оказывался около глухой стены. Если древне греческие рыночные площади всегда были открыты пространству, подобно Агоре в Афинах или других эллинских городах, то римские либо устраивались в низинах, либо обносились, как форум Августа, очень высокими стенами.

Тот же принцип проявлялся и в скульптуре. Статуи греческих атлетов всегда открыты своими пластическими формами. Римские образы, подобные тогатусу, набросившему на голову край одеяния, большей частью замкнуты, сосредоточены. В скульптурных портретах эллинские ваятели сознательно порывали с конкретной неповторимостью черт ради передачи широкопонимаемой сущности портретируемого — поэта, ора тора или полководца. Римские же мастера сужали границы внимания на личных, индивидуальных особенностях человека.

Однако система римских архитектурно-пластических образов была в действительности глубоко противоречива. Компактность форм была только кажущейся, искусственной, вызванной подражанием классическим образцам эллинов. Композиции памятников поздней республики и Римской империи были подчинены принципу эксцентрической динамики, общей для римского творчества. Развитие в Риме таких иллюзорных видов искусства, как фреска и мозаика, с их идеями перспективного прорыва пространства — яркий тому пример. Возможно, в связи с этим размеры римских как архитектурных памятников (храмов, форумов), так часто и скульптурных значительно превосходили размеры греческих. Осознававшийся римлянами характер нараставшей ущербности мировосприятия заставлял их стремиться к грандиозности художественных форм, чтобы хотя бы этим восполнить противоречивость и ограниченность образов.

Важным фактором, воздействовавшим на характер древнеримского искусства, являлась широта территориальных рамок его распространения. От пиренейских берегов Атлантического океана до восточных границ Сирии, от Британских островов до африканского континента племена и народы жили в сфере влияния художественных систем, которые диктовались столицей империи.

Тесное соприкосновение римского искусства с местным приводило к весьма своеобразным памятникам. В скульптурных портретах Север ной Африки звучит такая экспрессивность форм, какой не встретишь в столичных образах, в британских можно почувствовать особенную изысканную чопорность, а в пальмирских свойственную восточному искусству затейливую орнаментику декоративных украшений одежд, головных уборов, драгоценностей. И все же нельзя не отметить, что уже к концу античности в Средиземноморье намечались тенденции к сближению эстетических принципов, которые в значительной степени облегчили дальнейшее культурное развитие в эпоху раннего христианства и средневековья.

В истории искусства Древнего Рима есть несколько периодов, отличающихся особенно заметными, сильными изменениями художествен ного стиля. Одним из них является эпоха принципата Августа (Октавиана) (27 г. до н. э. — 14 г. н. э.), когда республиканские формы в искусстве сменялись новыми и художники выражали в своих произведениях иные, волновавшие римлян, настроения и чувства, связанные уже с наступлением ранней империи.

Автор фундаментального труда «Принципат Августа» (1949) Н.А. Машкин, занимавшийся проблемами этого периода, писал: «В римской истории вопрос о переходе республики к империи играет такую же важную роль, как вопрос о возникновении Рима и вопрос о причинах падения Римской империи». Можно с уверенностью сказать, что и в истории искусства период принципата Августа — один из самых сложных и значительных по воздействию, какое он оказал изменением художественных форм на последующую культуру Римской империи. Привнесенные этим периодом новшества можно сравнить с новшествами, возникавшими в греческом искусстве на рубеже классики и эллинизма.

Годы поздней республики в Риме известны кровопролитными гражданскими войнами, революционными движениями рабов, волнениями городских и сельских слоев, восстаниями завоеванных провинций. Громадной мировой державе, в которую по существу превращался Рим, подчинивший себе к тому времени все средиземноморские народы, необходимы были новые, отличные от республиканских порядки, требовались новые, более жесткие законы управления молодой рабовладельческой империей.

Не отвечали художественным взглядам римлян тех лет и республиканские формы искусства, господствовавшие в предшествующие столетия и основывавшиеся на интересах узкого родового коллектива, небольшого города или племени. Внешняя видимость следования старым традициям в годы принципата Августа отчасти еще сохранялась, но уже ощущались и серьезные эстетические изменения. По-иному осмысливали мастера Древнего Рима действительность; сменялись новыми привычные республиканские сюжеты, возникали неизвестные ранее пластические и живописные формы и образы.

Внимание историков античного искусства, занимавшихся художественными проблемами Древнего Рима, редко привлекал этот период. Немецкий антиковед Г. Роденвальдт посвятил ему небольшую работу «Искусство времени Августа» (1942); известный французский ученый Ж. Шарбоно написал книгу «Искусство в век Августа» (1969). Более пристально всматривались в особенности эпохи принципата историки, посвятившие ему ряд серьезных трудов. То же можно сказать и о литературоведении. Историки литературы, создавшие крупные работы о поэтах той поры, оказались более внимательными ко времени Августа, нежели историки искусства. Достаточно напомнить, что на русском языке нет исследований, посвященных этому периоду, отсутствуют не только специальные монографии или фундаментальные статьи, но нет даже более или менее подробных очерков, освещающих основные проблемы и анализирующих искусство принципата Августа. Краткая оценка художественных форм той сложной эпохи дается только в общих трудах об искусстве Древнего Рима. Попыткой восполнить в некоторой степени этот пробел и является настоящая работа.

5. Характерные особенности античного театра (Древняя Греция, Рим)

Театр в Древней Греции

Театр (греч. θέατρον) впервые получил правильное устройство, как особое сооружение, приспособленное для драматических и других представлений, у древних греков. В существенных чертах послужил образцом для римского театра. Многие его особенности и принадлежности перешли и в современные театры, а также частично в храмы.

В Греции театр был одним из факторов общественного развития, распространяя в народе религиозные и социально-этические понятия и объединяя тем самым разнообразные слои населения городов и деревень. Для греческого театра поэтами были созданы образцы драмы, имевшие влияние на драму римскую и новоевропейскую. Некоторые из этих образцов удержались, с незначительными переменами, в репертуаре новых театров и до сих пор появляются на сцене в подлинном их виде или в точных переводах на новые языки.

История

Первоначально театр служил видом чествования божества Вакха или Диониса. Так как религия была тесно связана с государственной жизнью, сценические игры, составлявшие часть Дионисовых празднеств, были предметом забот государственных властей. Всенародным характером этих властей объясняются быстрый рост значимости театра в Афинах, привлечение к нему наиболее выдающихся поэтических дарований, огромное количество написанных для театра пьес, а также обширность театра, вмещавшего в себе более десяти тысяч зрителей.

Священной принадлежностью театра был алтарь Диониса, находившийся в орхестре, который составлял главную часть театра, и являлся внешним образом выражения его связи с культом Диониса и памяти о его религиозном начале. Драматические представления давались в Дионисии. Самый большой театр в Афинах назывался Театр Диониса и был сооружен на юго-восточном склоне акрополя, на том участке земли, где находились два храма Диониса Освободителя. Актеры в Афинах и других местах составляли в более позднее время общества под названием «дионисовских мастеров». Наибольшее развитие театральные представления получили в Афинах со времени прочного установления демократии, то есть с начала V века до н. э. К.О. Мюллер на конкретном примере постановки одной из пьес Эсхила показывает, как народ Афин необоримо втягивается в саму драму, причем способом, который призван быть частью действия. Театр, как по волшебству, преображается в Пникс.

Греческие театры, в частности афинский, благодаря обширности и удобствам размещения публики служили и местом народного собрания, особенно с III века до н. э. Сами представления, как и пьесы, с конца IV века до н. э. утратили религиозный характер, а вместе с тем и связь с Дионисовскими праздниками; важные события государственной жизни праздновались драматическими представлениями.

Архитектурные особенности театрального здания

Классическая Греция

В архитектурном отношении афинский театр послужил образцом для прочих греческих городов. В Греции театры строились обыкновенно на склонах холмов, ввиду сокращения издержек. Театр имел следующие части: пространство для зрителей, поднимавшееся ярусами из центра здания к краям в виде полукружия, – четырехугольная удлиненная площадь за орхестрою, занятая особым зданием, которое называлось скеной, – и орхестра, ровная утрамбованная площадка для хора и актёров, которые разыгрывали пьесу на одном уровне с хором, поближе к зданию сцены (επι σκηνής, греч. «у сцены»).

Эллинистическая Греция

В архитектурной истории афинского театра можно различить несколько периодов. В VI — V веков до н. э. важнейшую часть его составляет круглое пространство для хоровых плясок — орхестра; в середине алтарь, а по окружности с трёх сторон ряды деревянных сидений для зрителей. Приблизительно с половины V века до н. э. на четвёртой стороне круга воздвигается деревянное здание для актёров, «сцена»; передняя стена его служит задним фоном драматического действия. Между пространством для зрителей и зданием «сцены» устроены проходы (греч. Πάροδος) в орхестру, с обеих сторон. Только в IV веке до н. э. сооружён мраморный театр по сложившемуся исторически плану; постройка была начата Евбуломи закончена при Ликурге, знаменитом финансовом деятеле и ораторе (338 — 326 годы до н. э.); сиденья были каменные, в первом ряду стояли кресла художественной работы для почётных зрителей; передняя стена «сцены» была украшена колоннами. Перед этим зданием для каждого представления возводилась временная деревянная стена — просцений.

Около I века до н. э., в эпоху так называемой средней и новой комедии, временный просцений заменен постоянным, образовавшим каменную колоннаду, с тремя дверьми; остальные промежутки между колоннами были заложены досками (греч. πινακες) с соответствующими представлению изображениями. По самому характеру преобладавших в то время пьес перемена декораций требовалась редко; для таких случаев могли ставить временные декорации. Колоннада с передней стеной «сцены» соединялась помостом, так что перед зданием сцены получалось как бы другое узкое здание, в целом также называвшееся просцением. В этом виде театр и признан Витрувием типическим для Греции.

При Нероне орхестра и здание сцены были перестроены по римскому образцу, приспособительно к гладиаторским боям и сценическим представлениям; только с этого времени актёры играли на упомянутом выше помосте, на высоте 10–12 футов над орхестрою. Между зданием просцения и орхестрою находилось ещё свободное узкое четырёхугольное пространство, с боков огражденное параскениями; открытое в орхестру, оно служило вместе с задним сегментом последней, ареною исполнения пьес совместно хором и актёрами. Боковые пристройки (греч.Παρασκήνια) в позднейших греческих и в римских театрах служили, как и здание сцены, сборным местом для хоревтов и актёров, а также местом хранения костюмов, машин и иных театральных принадлежностей. Орхестра и места для зрителей не имели кровли. В орхестре и на прилегающей к ней со стороны просцения площадки помещалось не более 25 — 30 лиц (хор из 12 или 15 хоревтов для трагедий и из 24 для комедий, затем 2–3 актера). Количество мест для зрителей доходило в наибольшем из театров, мегалопольском, до 44 000, в афинском – до 17 000. На свои места публика проходила через орхестру по лестницам, а в орхестру снаружи вели боковые проходы. Ярусы мест для зрителей, если их было несколько, отделялись один от другого просторными проходами, по которым могла свободно двигаться публика. Обычными принадлежностями театра были декорации, машины, костюмы и маски для актеров.

Актеры и хор

Драматические пьесы – трагедии и комедии – исполнялись актерами и хором. Число актеров не превышало трех, поэтому одному и тому же актеру иногда приходилось играть несколько ролей. Женские роли исполнялись мужчинами. Драматические представления были состязаниями, составлявшими обычную принадлежность греческих празднеств. Государство предоставляло в распоряжение авторов пьес актеров и хореографов, стараясь поставить состязающихся авторов в одинаковые условия.

По важности ролей, принимаемых на себя актерами, и по степени совершенства в игре актеры делились на протагонистов, девтерагонистов и тритагонистов. Наблюдение за представлениями лежало в Афинах на высших должностных лицах – архонтах. Распределение актеров между авторами производилось архонтом с помощью жребия. Архонт выбирал поэтов для состязания, одобрял или не одобрял пьесы. Из государственной казны шло вознаграждение актёров; выбор судей по жребию был также под наблюдением архонта; доставление и содержание хоров составляло государственную повинность (хорегия); записи о составе драматических состязаний и о победителях имели официальный характер; на счет государства чествовались победители.

Представления давались под открытым небом, при дневном свете, в течение 3 или 4 дней. В состязании участвовали три поэта; каждый из трагиков выступал с трилогией или тетралогией, то есть группой пьес, состоявшей из трёх трагедий и одной сатирской драмы; в IV веке до н. э. давались по две и по три трагедии, с сатирской драмой впереди. Участвовавший в состязании поэт был вместе и режиссёром, и учителем а в первое время и актёром: ещё Софокл играл в некоторых из своих пьес. На великих Дионисиях, главном из трёх театральных празднеств, были состязания трагиков и комиков; в состав представлений входили 15 пьес: 9 трагедий (по три от каждого автора), три сатирские драмы и три комедии (по одной пьесе от автора).

Стоимость билетов

Первоначально драматические представления были открыты для всякого желающего бесплатно; допускались в театр мужчины и женщины, граждане и метойки; впоследствии, неизвестно когда, установлена была входная плата за место в театре в 2 обола (ок. 7 коп.), вносимая откупщику театра. Со времени Перикла народу из государственной казны выдавались деньги, в этой сумме на посещение театра, а в IV веке до н. э. была образована по предложению Евбула особая зрелищная касса, пополнявшаяся из остатков от расходов на государственные нужды: неприкосновенность этой кассы для других целей была установлена законом, сохранявшим свою силу до 339 года до н. э…

Римский театр

Римский театр, как и римская драма, имеет своим образцом театр греческий, хотя в некоторых чертах и отличается от него. Места для зрителей в римских театрах занимают не больше полукруга, оканчиваясь в направлении к сцене по линии, параллельной этой последней. Сцена имеет длину вдвое большую, нежели в греческом, лестницы ведут с мест для зрителей на сцену, чего не было в греческом. Глубина орхестры меньше при той же ширине; входы в орхестру уже; сцена ближе к центру. Все эти отличия можно наблюдать на развалинах многих римских театров, из которых наиболее сохранившиеся в Аспенде (Aspendos), в Турции и в Оранже (Aransio) во Франции.

Витрувий даёт точное описание плана и сооружения римских театров, как бы устанавливая два независимых один от другого типа театров. Уклонения римского театра от греческого объясняются сокращением, потом полным упразднением роли хора и в зависимости от этого делением орхестры на две части: и то, и другое началось ещё у греков и только получило у римлян законченное развитие.

В римском театре, как и в греческом, пространство мест для зрителей и сцены находилось в зависимости от основного круга и вписанной фигуры. За основную фигуру римского театра Витрувий принимает четыре равносторонних треугольника с вершинами на равных расстояниях одна от другой. Нижние края места для зрителей, были всегда параллельны сцене, в противоположность театру греческому, и шли по линии, проведённой через углы вписанных фигур, ближайшие к горизонтальному диаметру круга, отчего крайние клинья получались меньше остальных. Верхняя дуга основного круга образовала нижнюю границу мест для зрителей. Это пространство делилось тоже концентрическими проходами (praecinctiones) на два или на три яруса, которые в свою очередь делились на клинья (cunei) лестницами по радиусам. Размеры пространства для зрителей увеличивались тем, что боковые входы в орхестру были крытые и тоже назначались для зрителей. В римском театре орхестра уменьшена сравнительно с греческим театром; здесь находились места для сенаторов; сцена (pulpitum), наоборот, расширена, так как назначалась не только для актёров, но и для всех художников; по Витрувию, она значительно ниже греческой сцены, под которой он разумеет просцений, называя его также logeion. Максимальную высоту римской сцены он определяет в 5 футов, греческой – в 10–12 футов. Коренная ошибка Витрувия в сопоставлении театров двух типов сводится к тому, что римскую сцену он представлял себе преобразованием греческого просцения, который он считал местом действия актёров, с тою разницей, что в римском театр просцений сделан ниже, шире и длиннее, придвинут ближе к зрителям. На самом деле, римская сцена есть часть древнегреч. орхестры – та часть, которая с сокращением роли хоров в драматических представлениях стала лишней еще у греков в македонском периоде; для актеров было достаточно и той части круга, которая лежала непосредственно перед сценой и просцением; при этом обе части орхестры или оставались на одной плоскости, или место для актеров могло быть поднято до уровня крайнего нижнего ряда сидений. По образцу римских театров были перестроены некоторые греческие и строились новые в греческих городах.

Другим важным нововведением в римском театре была кровля, соединявшая здание сцены и места для зрителей в единое, цельное здание. Машины и сценические костюмы в римском театре были, в общем, те же, что и в греческом. Занавес (аулеум) опускался перед началом игры под сцену и поднимался снова по окончании [1]. Маски для римских актеров дозволены были поздно, кажется — уже после Теренция; это, однако, не мешало римской молодежи маскироваться в ателланах. Сценические представления украшали собою различные ежегодные праздники и давались также по случаю важных событий государственных, во время триумфов, по поводу освящения общественных зданий и т. п.

Кроме трагедий и комедий, давались ателланы, мимы, пантомимы, пиррихии. Были ли и в Риме состязания поэтов в точности неизвестно. Так как игры устраивались или частными лицами, или государством, то и наблюдение за ними принадлежало или частным устроителям, или магистратам (curatores ludorum). Руководство ежегодными сценическими играми возлагалось до Августа главным образом на курульных и плебейских эдилов или на городского претора; Август перенес его на преторов. Чрезвычайными государственными праздниками ведали консулы. С лицом, устраивавшим праздник, – должностным или частным – вступал в договор антрепренер (dominus gregis), главный актер и режиссер, глава труппы актеров (grex, caterva); он получал условленную плату. Вознаграждение автору пьесы платил антрепренер. Так как в Риме сценические игры имели значение забавы, а не служения божеству, то в обычае было получение поэтами денег за пьесы, что в глазах общества принижало поэтов до положения ремесленников. В Греции поэты стояли высоко в общественном мнении, им открыты были высшие государственные должности; в Риме поставляли пьесы люди низшего сословия, даже рабы. Согласно с этим низко ценилось и ремесло актера: ниже, нежели звание наездника и гладиатора; звание актера налагало печать бесчестия.

Актерами были обыкновенно пукы и отпущенники. Вообще театр в Риме не имел того высокого серьезного, образовательного, как бы священного характера, каким он долго отличался в Греции. Заимствованные из Греции сценические игры мало-помалу уступили место таким представлениям, которые не имеют ничего общего ни с трагедией, ни с комедией: миму, пантомиму, балету. Государство относилось к такого рода развлечениям несочувственно. Магистраты, дававшие игры, и частные лица сначала сами сооружали для актеров деревянные подмостки, которые после представления уничтожались. На устроителей игр ложилась и большая часть расходов, иногда очень значительных. Впервые театр по греческому образцу (theatrum et proscaenium) был построен в Риме только в 179 г. до н. э., но вскоре был сломан. Постоянное каменное здание для сцены было сооружено в 178 г. до н. э., но в нем мест для сидения зрителей не было; зрители стояли, отделенные от сцены деревянной оградой; им даже не дозволялось брать с собою стулья. Совершенно обратное отношение к публике было в Греции: зрители брали с собою в театре подушки, пищу, лакомства, вино. Ближайшее знакомство с греческими театре началось после завоевания Греции (145 г. до н. э.). Постоянный каменный театр, вмещавший в себе больше 17000 мест (по Плинию — 40000), был построен Помпеем в 55 г до н. э. Сохранились развалины театра, построенного в 13 году до н. э. Октавианом.

Посещение театра было бесплатное, одинаково свободное для мужчин и женщин, но не для рабов. С целью расположить к себе зрителей или удивить их роскошью и великолепием, устроители игр в позднейшее время простирали свои заботы о публике до того, что усыпали театр цветами, кропили в нем ароматными жидкостями, украшали богато золотом. Нерон велел протянуть над зрителями пурпурный покров, усеянный золотыми звёздами, с изображением императора на колеснице.

Древние источники сведений о греческом и римском театре — Витрувий, Лукиан, Полидевк (Поллукс), М. Теренций Варрон, Светоний, Квинтилиан, псевдо-Донат

6. Повседневная культура Византии + 7. Искусство Византии

Среди культур средневековья первой по времени формирования следует назвать культуру Византии.

В 330 г. император Константин основал новую столицу Римской империи и назвал ее в свою честь Константинополем. Место для нее он выбрал на Востоке, там, где находился греческий город Византий. В 395 г. в результате окончательного разделения Римской империи на две части Восточная Римская империя стала самостоятельным государственным образованием. Люди, населявшие это государство, называли его Римской империей, а себя — римлянами, «ромеями». Привычное нам наименование «Византия» относится к более позднему времени. Впервые оно появилось в XIV в., а укрепилось в западноевропейской литературе в XVI-XVII вв.

В то время как Западная Римская империя приходила в упадок, Восточная набирала силу. Ряд обстоятельств этому благоприятствовал. В первую очередь следует назвать удачное расположение. Византия занимала обширные территории: Балканский полуостров, Малую Азию, острова Эгейского моря, Сирию, Палестину, Египет, острова Крит и Кипр, часть Месопотамии и Армении, некоторые районы Аравии, часть грузинских земель и южное побережье Крыма. Таким образом, в состав Восточной римской империи вошли более плодородные земли, находящиеся в более благоприятной по сравнению с Западной Римской империей климатической зоне. На территории Византии было больше полезных ископаемых, находились месторождения нефти и, что очень важно, здесь проходили разнообразные торговые пути. Благодаря своему расположению Византия стала областью интенсивных культурных контактов и культурного обмена, что всегда ведет к быстрому культурному движению.

Существенными следует считать и социально-экономические факторы, приведшие к укреплению государственности, к созданию более эффективной, чем в Западной Римской империи, экономической системы. Во-первых, труд свободных ремесленников в городах успешно конкурировал с рабским, византийские города в отличие от западноевропейских были крупными экономическими и культурными центрами на протяжении практически всего периода средних веков. Во-вторых, на начальных этапах существования византийского государства большую роль играло общинное крестьянство, что делало сельское хозяйство Византии более эффективным по сравнению с западными землями.

Немаловажен и тот факт, что Константинополь создавался как христианский центр с сильной императорской властью и гибким аппаратом управления. Христианская церковь и светская власть укрепляли и поддерживали друг друга. Это определило силу верховной власти на протяжении большей части истории Византии.

Историки, культурологи и искусствоведы выделяют различные периоды в истории культуры и искусства Византии. Наиболее распространенная классификация выглядит следующим образом.

Время с IV по VII в. определяют как ранний период, иногда внутри этого периода IV и V вв. называют временем формирования византийской культуры, а VI и VII вв. – первым ее расцветом. Отмечают также, что до VI в. в общественной и политической жизни преобладали позднеантичные формы, а с конца VI в. формируются собственно средневековые.

Второй этап существования культуры Византии принято называть средним, он продолжался со второй половины VII в. до XII в. Внутри этого этапа тоже можно выделить несколько более мелких периодов. В первую очередь это период иконоборчества – VII в.– первая половина IX в. IХ-Х вв. иногда предлагают называть по правящей Македонской династии, ХI-ХII вв. – по Комнинской династии.

Последний – поздний – этап в истории культуры Византии продолжался с XII по XV вв. Начался он с разрушительного нашествия крестоносцев, а завершился падением Константинополя. На этом история Византийского государства закончилась, хотя импульсы, которые дала Византия культурам других народов, предоставили возможность византийской культуре, так сказать, пережить византийскую государственность.

Культура Восточной Римской империи сформировалась как сплав различных древних культур: греко-римской, эллинистической культуры Средиземноморья, восточных культур. Доминирующей в этом культурном сплаве можно считать культуру греческую, которая так или иначе оказала существенное влияние практически на все культуры Средиземноморья.

Основой, на которую опирался этот сложный культурный сплав, выступила христианская религия. Не замыкаясь внутри каких-либо этнических границ, христианство объединило людей разных культурных традиций и стало стержнем средневековой культуры Византии.

Средневековая культура вообще, и византийская культура в частности, не порывала с традиционализмом, присущим древнему миру. По-прежнему верность традиции и следование канону оставались важнейшей характеристикой культуры, по-прежнему традиции и каноны определялись главным образом религиозными идеями и религиозной практикой. Существенную разницу можно увидеть только в самих религиозных системах. На смену древним политеистическим религиям, весьма прагматичным и даже утилитарным по своей сути, пришла более сложная и совершенная монотеистическая религиозная система, в основе которой лежали этические представления, которая объединила людей вне зависимости от их этнической и культурной принадлежности.

IV и V вв. можно считать своеобразным мостиком от античности к средним векам, временем, когда формировались основы новой культуры. Она была проникнута христианским миросозерцанием, которое определило все стороны культуры. Тем не менее дохристианская традиция, точнее – языческая эллинистическая традиция в Византии, не прекратила свое существование. Она стала, так сказать, опорой и формой существования новой христианской культуры.

Христианское богословие, в рамках которого существовала и философская мысль, многое заимствовало из религиозных и философских идей древности.

В образовании сохранялись античные формы: организация обучения в школах, состав дисциплин воспроизводил основные принципы античного образования. На практике учебные предметы в разных школах были различны, но за образец бралась школа античности, имевшая два уровня образования. Первая ступень заключалась в изучении «тривиума» – грамматики, риторики и диалектики. Вторая ступень предполагала постижение арифметики, геометрии, музыки и астрономии – так называемого «квадриума». Продолжали существовать крупнейшие центры образования – в Александрии, Афинах, Антиохии.

Античная традиция преобладала и в искусстве раннего периода византийской культуры, христианство еще только начинало вырабатывать свою символику и иконографию, формировать собственно христианские каноны.

Римская базилика стала архитектурной формой храмового строительства в Византии. Живопись ранней Византии основывалась на античной изобразительности, христианские идеи были воплощены в прежних, дохристианских формах. Христианские сюжеты поэтому подчас можно было принять за сюжеты античные.

Уже в самый ранний период в Византийском искусстве устанавливается преобладание живописи над скульптурой, воспринимаемой как искусство языческое. И тем не менее античное скульптурное искусство продолжало жить – улицы Константинополя украсили многочисленные античные статуи, вывезенные из разных частей древнего мира.

На протяжении первых двух столетий существования Византии античная традиция преобладала и в словесном творчестве. Наряду с собственно христианской литературой многие жанры продолжали развивать те принципы, которые сложились в античной литературе. Это касается в первую очередь исторических хроник, это справедливо и в отношении лирики, эпистолографии, эпиграмм. Продолжали существовать и развиваться традиции античного ораторского искусства. Кроме того, сохранялось идущее из античности представление о том, что литературным языком следует считать аттический диалект: его должно использовать в сочинениях и речах образованных людей.

С VI в. начался постепенный отход от позднеантичных форм в искусстве и общественной жизни, возникала культура собственно средневековая, которая, хотя и опиралась на переработанное наследие древнего мира, исходила из принципиально новой картины мира

Формирование самобытной, вобравшей в себя многое, но ни на что не похожей, византийской культуры пришлось на VI – начало VII вв. Расцвет византийской культуры, наступивший в VI в. – иногда его называют первым расцветом – во многом связан с политическим и экономическим подъемом и культурным взлетом, который произошел в годы правления императора Юстиниана.

Государственная деятельность этого правителя была неоднозначна. С одной стороны, при нем Византийская империя достигла небывалой мощи. В результате успешных военных действий к ней были присоединены многие земли. Было централизовано административное управление государством, проведены аграрные реформы, давшие импульс развитию земледельческого хозяйства. Была систематизирована и законодательная основа. С другой стороны, решительность во внешнеполитических действиях и непоследовательность в политике внутренней уже в конце правления Юстиниана привели к усложнению внутренней и внешней ситуации Византийского государства.

Тем не менее формирование важнейших основ средневековой культуры Византии обычно связывают именно с этим правителем.

Решающим фактором стала окончательная христианизация культуры, произошедшая в это время. Юстиниан закрыл прославленную Афинскую школу, подведя тем самым черту под многовековой традицией античного образования, хотя неоплатонизм к тому времени успел повлиять на христианскую догматику и богословие.

Важнейшие особенности размышлений о человеке и мире вокруг него связаны с оживленными богословскими дискуссиями, расцветом словесного творчества. Особенно популярны были жанры историографии и эпиграммографии. В это время возникают и новые темы, сюжеты и жанры – формируется христианская литература. Возникает новый жанр поэзии – гимнический. Известный гимнограф Роман Сладкопевец. Он создает знаменитый Акафист – 24 гимна в честь Богоматери по случаю чудесного избавления Константинополя от осадившего его вражеского флота.

Византия этого периода интенсивно застраивается. Появляются новые храмы, дворцы, оборонительные сооружения, интенсивная торговля потребовала строительства портов и укрепления прибрежных дамб.

Возникают новые архитектурные идеи в храмовом строительстве. Прежде всего это соединение базилики – прямоугольного в плане здания – с центрической постройкой. Синтез этих двух архитектурных типов дал прямоугольное в плане здание, увенчанное куполом. Первая постройка такого типа – церковь святой Ирины. Но более известен построенный несколько позднее величественный собор святой Софии – самый значительный памятник архитектуры не только времени правления Юстиниана, но, пожалуй, и всего периода существования Византии.

Параллельно развивается и идея многоглавия. Первый пятикупольный византийский храм – это не сохранившаяся до наших дней церковь святых Апостолов,

Большого размаха достигает дворцовое строительство. Юстиниан продолжил строительство дворцов, начавшееся еще при Константине. Они представляли собой целые комплексы, занимавшие огромные площади, и состояли из множества разнообразных помещений и сооружений. Здесь были комнаты для семьи императора и приближенных, для людей, обслуживающих дворец, помещения для ремесленных работ, подсобные помещения, залы для приемов, церкви, внутренние дворы, сады, лестницы и даже улицы между различными частями комплекса.

Искусство изобразительное было представлено тремя его видами – мозаикой, фреской и иконой. В искусстве мозаики византийские мастера достигли поразительного мастерства. За счет умелого соединения кусочков натурального камня со смальтой – окрашенным стеклом – они добились удивительных художественных эффектов: особой выразительности, объемности, динамики.

Константинополь этого периода был еще и центром декоративно-прикладного искусства. Расцвета достигло текстильное производство, качество византийских тканей было довольно высоким, некоторые образцы константинопольских тканей VI в. хранятся в музеях мира и в наше дни.

Византийская средневековая культура, основы которой были заложены в VI в., продолжала формироваться и развиваться и в VII столетии, хотя внешнеполитические и внутригосударственные обстоятельства были менее благоприятны. Перелом и поворот в культуре Византии произошел в VIII в. Связан он с периодом иконоборчества.

В отношении к изображению бога в христианском искусстве существовала некоторая двойственность. С одной стороны, изображение новозаветных сюжетов на фресках и мозаиках, почитание икон напоминали языческое идолопоклонничество. Именно поэтому христианство широко использовало символы и аллегории, что особенно ярко проявилось в искусстве раннего христианства. С другой стороны, христианское изобразительное искусство, делая зримыми и более доступными образы и идеи, становилось все более распространенным. Используя язык античной изобразительности, христианское искусство постепенно вырабатывало свою иконографию, свои принципы построения композиции, а в целом — свой язык.

В противостоянии иконопочитателей и иконоборцев решающую роль сыграла императорская власть. Она поддержала иконоборчество для укрепления своих политических и экономических позиций, которые становились все более шаткими в сравнении с крепнущими позициями церкви. Подвергнув гонениям иконопочитателей, которые составляли подавляющее большинство среди церковных деятелей, светская власть по существу устранила сильного и опасного конкурента.

Началом иконоборческого периода принято считать 726 год, когда группа людей, связанных со двором, уничтожила особенно чтимое изображение Христа над одним из врат — основным входом во дворец. Его заменили крестом и надписью, укреплявшей значение императора как противника икон. В 730 г. был издан эдикт, запрещавший иконы.

В период иконоборчества огромный урон был нанесен изобразительному искусству – подавляющее большинство произведений было уничтожено.

Коснулись эти события и традиций образованности и книжности, сложившихся в ранний период. Гонения на монастыри – духовные центры византийской культуры – определили широкое значение иконоборчества, выходящее далеко за рамки проблемы христианской изобразительности.

В 843 г. иконопочитание было восстановлено. Упрочились позиции церкви, была восстановлена тесная взаимосвязь власти светской и религиозной. Византийская культура продолжила свое развитие в опоре на многовековое культурное наследие.

Возвращение к традиции, прерванной на некоторое время, и последующий расцвет культуры дают возможность исследователям называть IХ-Х вв. Македонским Возрождением. С правлением Македонской династии связывают усовершенствование государственного аппарата, упрочение политического авторитета Византии.

Возрастает значение международных контактов, усиливается влияние византийской культуры на культуру других народов. Трудно переоценить роль Византии в становлении древнерусской культуры. Выбор в качестве государственной религии византийского христианства определил последующий путь древнерусской культуры.

В византийской архитектуре этого периода окончательно складывается тип крестово-купольного храма. А изобразительное искусство, отброшенное назад иконоборчеством, опять начинает вырабатывать свою иконографию.

Среди декоративно-прикладных искусств наибольшего совершенства достигла техника эмали. Она была известна в Византии еще с VI в., но именно в X в. исполнение изделий в этой технике отличается необыкновенным мастерством.

Византию периода правления Комнинской династии – Х-ХI вв. – характеризует некоторая двойственность. С одной стороны, это время расцвета культуры, широких культурных связей с другими странами, успешных военных действий в Сирии, Египте, на севере Балкан. С другой стороны, происходит медленное, но неуклонное ослабление государственности, падение международного авторитета, в результате успешных военных действий противников Византия теряет большую часть своей территории.

Этот период важен для судеб христианства тем, что в 1054 г. происходит окончательное разделение на православие и католицизм, или, можно сказать несколько шире, на восточное и западное христианство. Различия этих двух ветвей христианской веры начали формироваться еще с IV в., со времени разделения Римской империи на западную и восточную части. К XI в. окончательно оформились противоречия этих двух направлений по всем важнейшим аспектам религиозной системы – догматические разногласия, различные особенности обрядности, разные принципы построения института церкви и его взаимоотношений с миром.

С этими событиями было связано и оживление богословских дискуссий, бурное развитие христианской литературы в разных ее жанрах.

К оформлению восточного христианства имели отношение и наиболее яркие стороны развития архитектуры.

В IX в. на Афоне возникает знаменитый монастырь. И уже в XI в. были выработаны основные принципы монастырского строительства. Монастырь представлял собой комплекс построек, обнесенный крепостными стенами. В центре монастырского комплекса обычно находился храм, вокруг располагались кельи и постройки разного назначения – трапезная, библиотека и т.д.

Храмовая архитектура ХI-ХII вв. развивала возникшие прежде принципы организации внутреннего пространства храма. Все большее символическое и обрядовое значение приобретала центральная часть храма, увенчанная куполом на высоком барабане. В связи с этим несколько изменяются и пропорции храмов – они становятся в большей степени вытянуты вверх, чем раскинуты по земле, усиливается акцент на вертикальную ось храма.

В изобразительном искусстве окончательно складываются иконографические каноны – сюжетные и изобразительные. Формируется тесная связь изобразительного искусства и архитектуры. Каждая часть храма предполагала особые, определенные сюжеты и образы, а сам храм становился моделью универсума, символом неба и земли в их единении.

Среди прикладных искусств этого периода следует особо отметить искусство рукописной книги. К XI в. определились все основные особенности ее оформления. Они исходили из идеи о том, что рукопись – это единый организм, все части которого взаимосвязаны.

Достаточно часто IХ-ХII вв. называют классической эпохой или вторым, наиболее ярким, расцветом византийской культуры. В это время все важнейшие особенности этой культуры сформировались в законченном виде. Влияние культуры Византии в этот период вышло далеко за ее пределы. Причем ценность византийской культуры определялась не столько тем фактом, что она была преемницей культуры античной, сколько ее собственным авторитетом.

Год 1204 был ознаменован трагическими для Византийского государства событиями – Константинополь был захвачен участниками IV крестового похода. Император и его двор бежали в Никею, где оставались вплоть до освобождения столицы в 1261 г.

Грабежи и пожары привели к разорению и опустошению некогда блестящей столицы. Пришли в упадок ремесла, а некоторые из них даже прекратили свое существование. Были осквернены могилы и разрушены православные храмы, вывезены или уничтожены произведения искусства. Тем не менее византийская культура не умерла, традиции продолжали сохраняться в провинциальных центрах культуры.

В 1261 г. византийские правители вернулись в Константинополь. Началось восстановление столицы.

Последний период существования Византийского государства и византийской культуры – с 1261 по 1453 г. – часто называют по имени правящей династии Палеологов. Иногда, характеризуя этот период, употребляют слово «возрождение», прежде всего имея в виду некоторые аналогии с итальянским Возрождением, но, кроме того, можно подразумевать и собственное, византийское, возрождение.

Византия этого времени уже не походила на прежнюю великую державу: многие земли были потеряны, осложнены отношения с католическим Западом, нависла угроза нового крестового похода. Но несмотря на сложное внешнеполитическое и внутреннее социально-экономическое положения, можно говорить о новом подъеме византийской культуры.

Возрождается интерес к античному наследию. В искусстве усиливается личностное начало. В отличие от прежней, традиционной для средневековья, анонимности появляется авторство – многие художники начинают подписывать свои работы. В художественном творчестве постепенно появляется индивидуальный стиль.

Оживляются философско-богословские споры, существенные для всего восточного христианства. Как это часто бывает в кризисные, переломные времена, все более популярными в Византии этого времени становились идеи судьбы, божественного промысла, усиливались мистические настроения. В этой атмосфере возрождается исихазм, оказавший огромное влияние на византийскую духовную культуру этого периода и оставивший свой след в культуре художественной.

Исихазм возник в Византии еще в IV-VII вв. как мистическое течение, основывающееся на учении об исихии, т.е. покое, безмолствии. Исихазм видел путь человека к Богу через очищение сердца слезами и самососредоточении сознания. Для этой цели в рамках исихазма появилась система психофизического контроля, который имеет некоторое внешнее сходство с методами йоги.

В XIV в. исихазм по существу воссоздал и развил византийский богослов и церковный деятель Григорий Палама. Его учение в середине XIV в. было признано официальной доктриной византийской церкви.

Несмотря на то что победа сторонников исихазма над приверженцами логического, рационального познания может показаться торжеством реакции, в целом исихазм имел важное значение для культуры Византии. Была провозглашена исключительная ценность духовной жизни. Возрастает значение индивидуального и даже эмоционального начал в духовной и художественной культуре.

И все же, несмотря на интенсивную духовную жизнь, несмотря на то, что многие деятели византийской культуры несут философские, богословские и художественные идеи в другие страны, Византия так и не оправилась от тех потрясений, которые ей пришлось пережить.

Государственная казна была пуста. Византийские историки отмечали скромность быта дворцовой жизни Палеологов, когда во время даже самых значительных торжеств во дворце ели на глиняной и кожаной посуде. Чрезвычайно мало было в этот период произведений декоративно-прикладного искусства, особенно с использованием драгоценных металлов, украшений из эмалей и камней. Секреты многих техник были утрачены. Пожалуй, лишь расшитые ткани, множество которых хранится до сих пор в музеях разных стран, можно считать наиболее яркой страницей художественного ремесла поздней Византии.

В 1453 г. турки разгромили Константинополь, а затем и вся империя была покорена захватчиками. Византийское государство перестало существовать, но не умерла культура Византии. Повлияв на культуры других народов, она одухотворила их, дала им художественные идеи и формы и таким образом продолжала свою жизнь

8. Проблема «границ» средневековой культуры (Э. Панофски, Ж. Ле Гофф, Й. Хейзинга)

Средневековье условно делится на три основных периода

  • Раннее Средневековье (конец V — середина XI века).
  • Высокое, или Классическое, Средневековье (середина XI — конец XIV века).
  • Позднее Средневековье или Раннее Новое время (XIV — XVI века).

Представители французской школы Анналов выдвинули идею «долгого Средневековья». По ней период Средневековья завершается в конце XVIII века

Панофский Э. Ренессанс и «ренессансы» в искусстве Запада. СПб.: Азбука-классика, 2006

Глава I. «ВОЗРОЖДЕНИЕ»: САМООПРЕДЕЛЕНИЕ ИЛИ САМООБМАН?

Современная наука становится все более недоверчивой ко всякой периодизации, то есть к делению истории вообще и отдельных исторических процессов в особенности на то, что «Оксфордский словарь» определяет как «различимые отрезки времени». С одной стороны, существуют ученые, считавшие, что «человеческая природа во все времена стремится к постоянству», и поэтому всякие поиски существенных и определимых различий между следующими друг за другом поколениями или группами поколений принципиально бесполезны. С другой стороны, некоторые исследователи полагают, что природа человека изменяется настолько неотвратимо и в то же время настолько индивидуально, что невозможно, да и не следует пытаться подводить эти изменения под общий знаменатель. Согласно такой точке зрения, изменения вызываются «не столько общим духом времени, сколько скорее всего индивидуальным решением… проблем». «То, что мы называем „периодами", является просто наименованием имеющих влияние изменений, которые постоянно происходили в… истории», и было бы разумнее называть исторические периоды в соответствии с индивидуальностями («Век Бетховена»), чем пытаться определять и характеризовать их в общих понятиях.

Первый, или монистический, довод может быть опровергнут по той простой причине, что если он справедлив, то все может случиться где угодно и в любое время, что сделало бы невозможным написание истории, согласно ее определению по «Оксфордскому словарю» (письменное повествование, представляющее собой последовательный методический обзор важных событий в хронологическом порядке). Второй, или атомистический, довод, сводящий «периоды» к «названиям наиболее значительных нововведений», а сами эти названия к индивидуальным достижениям, ставит перед нами вопрос о том, как может историк определить, было ли и когда именно то или иное нововведение, не говоря уже об изменениях значительных.

Всякое новаторство — «изменение того, что устоялось», — по необходимости предполагает, что то, что уже устоялось (все равно, назовем ли мы это традицией, обычаем, стилем или способом мышления), есть величина постоянная, по отношению к которой нововведение есть величина переменная. Для того чтобы решить, является или нет индивидуальный выбор «новаторством», мы должны принять существование этой постоянной величины и попытаться определить ее направленность. Для того чтобы определить, «насколько влиятельно» то или иное нововведение, мы должны попытаться решить, изменилась ли направленность постоянной величины в ответ на изменения величины переменной. Вся беда в том, что как первоначальная направленность постоянной величины, так и ее последующее отклонение под влиянием того или иного нововведения, что нетрудно обнаружить, если наш интерес не простирается дальше того места, как сказал бы Аристотель, «где еще слышен голос глашатая», могут иметь место в пределах тех территориальных и хронологических границ, где только и возможно наблюдение над культурным взаимодействием (так, история Европы в век Людовика XTV, но отнюдь не история Европы в век Крестовых походов, по праву включала бы и то, что случилось в Америке «в то же самое время»).

Если мы имеем дело с историей книгопечатания в Аугсбурге во времена императора Максимилиана, нам легко будет определить изобретение подвижных заставок как «значительное достижение», которое приписывается Йосту де Некгеру, хотя даже такое весьма специфическое утверждение предполагает целый ряд исследований, касающихся общего положения дел в аугсбургском книгопечатании как до, так и после появления Йоста де Негкера в этих краях. Если же мы обратимся к истории немецкой музыки примерно от 1800 до 1830 года, мы, конечно, будем вправе именовать этот период «Веком Бетховена»6. Правда, чтобы оправдать подобное решение, мы должны будем показать, что не только произведения Гайдна, Моцарта и Глюка, но и многих других немецких композиторов, ныне почти забытых, имеют столько общих признаков, что их можно рассматривать как проявление единого «устоявшегося стиля»; что Бетховен ввел новые, весьма существенные качества, которых не было в этом устоявшемся стиле, и что именно этим нововведениям и подражало большинство тех композиторов, которые имели возможность познакомиться с его творениями.

Если, с другой стороны, мы обратимся к истории итальянской живописи первой четверти XVI столетия, нам будет очень трудно связать этот период с именами собственными. Даже если мы ограничим себя тремя главными центрами – Флоренцией, Римом и Венецией, – то Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело, Джорджоне и Тициан имели бы равное право претендовать на то, чтобы этот период был назван их именами. Однако нам пришлось бы противопоставить их стольким предшественникам и последователям, а также отметить столько характерных черт, отличающих новаторов от предшественников, но сближающих их с последователями, что мы сочли бы более удобным (если еще учесть таких второстепенных, но необходимых художников, как Андреа дель Сарто, Россо Фьорентино, Понтормо, Себастьяно дель Пьомбо, Доссо Досси или Коррёджо) обратиться к общим понятиям и разделить периоды Раннего Возрождения и Высокого Возрождения в итальянской живописи. Если же мы обратимся к истории западноевропейского искусства в целом (или литературы, музыки, религии), то нам волей-неволей придется расширить или, вернее, удлинить эти общие понятия до таких определений, как «микенский», «эллинистический», «каролингский», «готический» или же «классический», «средневековый», «ренессансный» и «современный».

Нет нужды говорить о том, что подобные «мегапериоды», как их можно было бы назвать, в отличие от более коротких, вряд ли стоит возводить в некие «всеобъемлющие принципы» или превращать в метафизические сущности. Их характеристика должна быть внимательно рассмотрена в соответствии с историческим временем и местом и постоянно корректироваться по мере развития науки. Мы вряд ли договоримся, а во многих случаях и не стоит этого делать, когда именно и где кончается тот или иной «мегапе-риод» и начинается другой. В истории, как и в физике, время есть функция пространства8 и любое определение периода как фазы, отмеченной «переменой направления», подразумевает как продолжение, так и распад. Не следует забывать, что подобное изменение направления может появиться не только благодаря воздействию какого-нибудь одного революционного достижения, способного изменить некоторые аспекты культурной деятельности столь же внезапно и глубоко, как это сделала, например, система Коперника в астрономии или теория относительности в физике, но благодаря нарастающему и усиливающемуся воздействию многочисленных и, казалось бы, сравнительно небольших изменений, тем не менее оказавших влияние, например, на эволюцию готического собора от Сен-Дени и Санса до Амьена. Изменение направления развития может быть следствием скорее отрицательных, чем положительных новшеств: так, общественное мнение может принять и развить до того неизвестную идею или положение, а также перестать развивать господствующую до этого идею или решение, чтобы в конце концов от них отказаться. Для примера можно сослаться на постепенное исчезновение из западного театра греческого языка, драмы и перспективного изображения пространства после падения Римской империи; на исчезновение дьявола из искусства XVII и XVIII столетий или резцовой гравюры из искусства XIX века.

Однако, несмотря на все это, можно утверждать, что период — и это относится к «мегапериодам», как и к более коротким этапам, обладает «физиономией» не менее определенной, хотя и не менее трудной для удовлетворительного описания, чем человеческая индивидуальность. Не лишены законного основания споры о том, когда именно человек начинает жить (в момент ли своего зачатия; с первым ли биением сердца; с отрывом ли от пуповины?); когда он перестает жить (с последним ли вздохом; с последним ли стуком сердца; с прекращением ли обмена веществ; с полным ли разложением тела?); когда он, переставая быть ребенком, становится мальчиком; взрослым — перестав быть мальчиком; стариком — перестав быть взрослым; какими характерными чертами он обязан своему отцу, матери, деду, бабушке или кому-нибудь из предков. И все же, когда мы встретимся с ним в определенный момент и в определенном окружении, мы непременно отличим его от товарищей, назвав молодым, старым или человеком среднего возраста, высоким или низкорослым, умным или глупым, жизнерадостным или меланхоликом, и обязательно составим представление о его целостной и неповторимой личности.

2. Главной мишенью для тех, кого в порядке ответного комплимента можно было бы назвать «деперио-дизаторами», остается Ренессанс — французский термин, одинаково принятый как в английском, так и в германских языках, поскольку именно во Франции значение термина «renaissance» переносит центр тяжести с ограниченного и неконкретного его понимания (возрождение чего-либо в любой отрезок времени) на конкретное, но всеобъемлющее (общее возрождение в определенный период, понимаемый как переход к Новому времени).

Только в 1933 году этот период был с уверенностью определен как «великое возрождение искусства и словесности под влиянием классических образцов, которое началось в Италии в XIV веке и продолжалось в течение XV и XVI столетий. Однако нельзя отрицать, что такое понимание периода было особенно уязвимо для «обвинения в неопределенности» («историки не могут договориться ни о его характере, ни даже о том, когда он начался и когда окончился»). За последние сорок или пятьдесят лет «проблема Ренессанса» стала одной из наиболее острых и спорных в современной историографии.

В настоящее время уже нет нужды останавливаться на том, что можно было бы назвать «псевдоромантикой Ренессанса»: на той реакции XX века против прославления Ренессанса, которая, будучи основана на националистических или религиозных предрассудках, оплакивала вторжение средиземноморской Diesseitig-keit в «нордический» или христианский «трансцендентализм», подобно тому как гуманисты прошлого оплакивали вытеснение греческой и римской культуры церковным ханжеством или «готическим» варварством, реакции, которая при случае распространяла свою неприязнь даже на классическую древность. Не стоит тратить время на рассмотрение и тех смехотворных расовых теорий, которые приветствуют творения Данте, Рафаэля и Микеланджело как торжество германской крови и духа. Достаточно признать как факт, установленный многими десятилетиями серьезных и плодотворных исследований, что тысячи нитей связывали Ренессанс и Средневековье; что наследие классической античности, хотя нити традиции и становились временами очень тонкими, никогда не было безвозвратно утеряно и что существовали мощные «малые возрождения» еще до «великого возрождения», достигшего своей кульминации в эпоху Медичи.

Дискутировалась роль Италии в этом «великом возрождении» и была ли она действительно настолько значительна, как считают сами итальянцы; вклад Севера представляется теперь не менее важным не только в отношении скульптуры и живописи, но также в области музыки и поэзии. Оспаривалось включение в эпоху Ренессанса ХIV столетия в Италии и XV века в Северных странах. Вызывало споры толкование XVII века как продолжения Ренессанса, или же (а это и мое мнение) следует считать его началом новой, четвертой исторической эры.

Однако за последнее время подобные дискуссии приняли новый оборот. Наблюдается все растущая тенденция не столько пересмотреть, сколько вовсе исключить понятие Ренессанса, то есть оспаривается не только своеобразие Ренессанса, но и сам факт его существования. «К каким бы характеристикам ни обязывал нас более широкий обзор, — читаем мы в блестящем исследовании, искаженном молчаливым допущением, что «средневековое» и «христианское» обязательно означает одно и то же, — характеристики эти не изменяют основного вывода, что классический гуманизм Ренессанса был, по существу, средневековым и христианским». «Этот период (Ренессанс) является лишь наиболее знаменитым и блестящим примером культурного возрождения, протекающего одновременно и параллельно с возрождением классической культуры; однако в наши дни уже нет нужды доказывать, что существовала постоянная тенденция к возрождению на протяжении всего минувшего тясячелетия западной цивилизации». «Мы вынуждены признать лишь одно: великий Ренессанс не был таким уж уникальным или решающим, как это доселе предполагалось; контраст двух культур не был столь резким, как это казалось гуманистам и их последователям современникам, в недрах средневековья бывали интеллектуальные возрождения… которые носили тот же характер, что и хорошо известное нам движение XV века». И наконец: «Не существует разграничивающей линии между средневековой и ренессансной культурой».

Таким образом, перед нами встают два предварительных вопроса, на которые следует ответить, прежде чем приступить к обсуждению проблем «где», «когда» и «как». Прежде всего, существовало ли такое явление, как Ренессанс, начавшийся в Италии в первой половине Xrv столетия, распространивший свои классицизи-рующие тенденции на изобразительные искусства в XV веке и наложивший свой отпечаток на всю культурную деятельность в остальной Европе? Во-вторых, если и возможно доказать существование такого Ренессанса, то чем он отличается от тех волн культурного возрождения, которые, как это было установлено, имели место в течение Средних веков? Отличаются ли все эти возрождения друг от друга только по своему масштабу или также по своей сущности? Другими словами, имеем ли мы все еще право писать Ренессанс с прописной «Р» как единственное в своем роде явление, по сравнению с которым разные средневековые возрождения были бы не более как «возрождения» с маленькой буквы?

Жак Ле Гофф. Средневековый мир воображаемого

ПРЕДИСЛОВИЕ

Настоящие очерки являются продолжением работ, изданных в 1977 г. под общим заголовком «Pour un autre Moyen Bge» (Paris, Gallimard) (рус. пер.: Другое Средневековье. Время, труд и культура Запада. Екатеринбург, 2000). В предыдущем сборнике автор последовательно расширял, углублял и обновлял подход к изучению истории Средневековья. Теперь внимание его сосредоточено в основном на трех сюжетах. Первый — это время, привилегированный предмет исследований историка. Второй — взаимоотношения между культурой ученой и культурой народной, отношения, существование которых еще недавно оспаривалось рядом блестящих ученых (Пьером Бурдье, Питером Брауном, Роже Шартье…)1, хотя, на мой взгляд, сюжет вполне обоснован и дает богатую пищу для размышлений. Третий — историко-политическая антропология (этикетка еще не приклеена); в статье, посвященной этой последней теме, автор ставит своей задачей направить вновь возросший интерес к политической истории в новое русло. Предметом обстоятельного исследования стали также сновидения, область, находящаяся на перекрестке двух культур: ученой и народной.

Средневековье, которому посвящена данная работа, с точки зрения хронологии представляет собой традиционный период Средних веков, вычлененный гуманистами в конце XV в. и получивший официальное признание благодаря ученым-гуманистам и эрудитам (прежде всего немецким) и филологам-классикам XVI и XVII вв.: филологу и историку Христофору Келлеру (Целлариусу), историку Георгу Хорну и его сочинению Ноев Ковчег (1666) и знаменитому французскому лексикографу Дю Канжу и его словарю средневековой латыни Glossarium mediae et infimae latinitas (1678). Речь идет о делении истории на три периода: Античность, Средневековье и Новое время. Средневековье Келлера начинается основанием Константинополя и завершается его падением (330 — 1453), Средневековье Хорна начинается в 300 г. и завершается в 1500 г. Школьное и университетское образование XIX-XX вв. освятило это деление, определив для Франции период Новой истории — XVI — XVII вв., и период истории современной, начало которой положила Французская революция 1789 г. Когда навязчивая идея приурочивать любые изменения к датам (имеющим отношение к событиям прежде всего политическим и военным) окончательно утвердилась в преподавании истории, начало Средневековья было соотнесено с падением Западной Римской империи, которое датируется 476 г. (Ромул Августул отсылает в Константинополь знаки императорской власти), а конец пришелся на вторую половину XV в., включившую в себя 1453 год — год взятия Константинополя турками, 1492 год — год открытия Америки Христофором Колумбом и 1494 год — год начала военных действий французов в Италии. Наконец, гуманистическая культура, господствующая в XVI в., определила период, следующий за Средневековьем, как Ренессанс, характеризующийся Гуманизмом и Возрождением в области искусств. Предшествующий Гуманизму переходный период, получивший от эпохи Просвещения прозвание Dark Ages, «Темных веков», изначально называется Средними веками; хотя термин этот и не содержит отрицательного значения, он тем не менее является пренебрежительным, ибо свидетельствует о более низком положении Средневековья по отношению к следующему за ним временному периоду. В XIX в. итальянец Карло Каттанео, вознося хвалы флорентийской культуре Ренессанса, писал: «Наиболее характерным для тосканских городов, и прежде всего для Флоренции, является осознание всеми горожанами, вплоть до беднейших, понятия права и гражданского достоинства… Флорентийский художник первым в Европе приобщился к научной культуре. Прочные связующие нити протянулись между техникой (ремеслом) и изящными искусствами… Создаются начатки рациональной науки, и человеческая мысль, постепенно освобождаясь от блестящих, но бесплодных умозрительных построений, начинает творить «науку практическую», scientia activa, по определению Бэкона… Именно в этой науке заключена та подлинная сила, что возвышает современную Европу над Античностью и Средневековьем, освобождая ее от «чистого» разума, застывшего в своем развитии и одряхлевшего. Проникая во все сферы жизнедеятельности общества, практическая наука становится выразительницей идеи прогресса, единой для всего цивилизованного мира». Все, что сказано Каттанео о ренессансной Флоренции, можно в значительной мере сказать и о христианском мире XIII столетия; понятие же прогресса утверждается в европейской научной среде не ранее 1620 — 1720-х гг. и только после 1740 г. распространяется на такие области знания, как история, философия, политическая экономия18.

Вот уже несколько десятков лет, а особенно в последнее время, традиционно пренебрежительное отношение к Средневековью и его хронология постоянно подвергаются критике. Понятие Bas-Empire (Империя эпохи упадка, букв. «Низкая империя»), обозначавшее с легкой руки Монтескьё и Гиббона последние века Римской империи, сегодня практически исчезло, замененное нейтральным определением Antiquite tardive «поздняя Античность», в которое вкладывается вполне позитивное содержание: эпоха, где наличествуют и изменения, и клокотание страстей, и созидательные силы19. Но если позднеантичный период, ставший свидетелем утверждения на Западе христианства и варварских государств, не является несомненным и безусловным движением вспять, то как может быть таковым вышедшее из него Средневековье? Реабилитация поздней Античности предполагает и реабилитацию Средних веков. Поэтому замечу только, что история не всегда совпадает с суждениями о ней историков. К примеру, разве не следует признать, что во всем, начиная с технологии, демографии, экономики и кончая культурой, период с III по VII в. является периодом самой продолжительной депрессии на Западе? Но нельзя также и отрицать, что именно в это время закладываются основы будущего подъема, начавшегося в X в. и ставшего необратимым в XI в. Однако, если мы пересмотрим начальную дату Средневековья, что станет означать 476 год? Одно из событий в ряду многих, ему подобных. Ситуация с концом Средневековья значительно сложнее. Оппозиция Средневековье/Ренессанс спорна со многих точек зрения. Для одних, в частности для Армандо Сапори, в сфере интересов которого находится прежде всего Италия, Ренессанс начинается в XII в. и продолжается пять веков, до конца XVI в., в то время как Средние века «ограничиваются» всего лишь восемью веками, с IV в. по конецХI в. Преимущество данной точки зрения заключается в признании великого средневекового Ренессанса, особенно ярко заявившего о себе с начала XII в., и в отрицании концепции швейцарского историка Якоба Буркхардта, согласно взглядам которого, впервые высказанным в труде «Культура Италии в эпоху Возрождения» (1860) и повторенным в работе «Рассуждения о всемирной истории» (1905), итальянский Ренессанс является вершиной развития цивилизации. В исторических кругах идеи эти считают устаревшими, однако среди широкой просвещенной публики они все еще находят определенную поддержку. В своей блестящей статье Сапори убедительно показывает, что понятие Ренессанса у Буркхардта основано на том видении истории, при котором «основными характеристиками общественного устройства выступают Государство, Культура и Религия». Так, в частности, для Буркхардта не существует экономики; равнодушными глазами буржуазного профессора взирает он на материальные, социальные и ментальные реалии, даже когда они относятся к привилегированным, с его ультраидеалистической точки зрения, историческим феноменам. Однако политическая, культурная и религиозная жизнь «эпохи Возрождения» складывается не только из учений неоплатоников, Альберти, Макиавелли, Эразма и прочих эзотерических доктрин, но из учений, гораздо более глубоких и противоречивых.

Разумеется, можно вслед за Кшиштофом Помьяном утверждать, что любая периодизация является ярмом для историка. Эпохи налагаются друг на друга, происходят временные сдвиги между отдельными периодами человеческой истории (экономика и культура обычно идут не в ногу), очевидны несовпадения между типами цивилизаций и культурными ареалами (многовековой период процветания месопотамской цивилизации совпал по времени с доисторическим периодом, царившим на большей части территории Европы; когда испанцы Христофора Колумба открыли Америку и американские индейцы впервые столкнулись с белыми людьми, победителей и побежденных определило огнестрельное оружие, имевшееся — по причине асинхронии исторических периодов развития — только у одной из сторон). Однако в эволюции человечества, и в частности в процессе эволюции систем, организующих большие массы людей, наблюдаются периоды замедленного развития, внутри которых можно вычленить отрезки как средней, так и чрезвычайно долгой временной протяженности. Эти временные отрезки являются необходимыми временными ориентирами, позволяющими историкам с помощью логически обоснованных научных методов исследования «успешнее приручить прошлое». Разумеется, прошлое противится, не желая подчиняться укротителю, накидывающему на него ошейник периодизации. Тем не менее есть временные отрезки, менее других приспособленные исполнять роль смены вех. Именно к ним, на мой взгляд, относится Ренессанс. Большинство характерных признаков, на основании которых его выделили в отдельную эпоху, появилось задолго до тех веков, в которые его вписали (XV — XVI вв.). «Возвращение к Античности» началось в XIII в., знаменовалось изучением в университетах трудов Аристотеля и получило свое воплощение в скульптурах Пизано, украшающих престолы баптистерий Пистои и Флоренции. «Макиавеллиево» государство существует во Франции Филиппа Красивого. В конце XIII в. в оптике и в живописи вводится перспектива Чтение распространяется задолго до возникновения «галактики Гутенберга», а повсеместное обучение грамоте, этот показательный культурный параметр, предшествует появлению печатного станка. На рубеже XII — XIII вв. индивид начинает обретать свое гражданское достоинство столь же уверенно, как и флорентиец в XV в.; успех становления индивида как личности, что, надеюсь, мне удалось показать21, обусловлен рождением Чистилища; судьба личности теперь решается непосредственно в момент индивидуального суда после смерти, хотя я, в отличие от А. Гуревича22, полагаю, что биография ее этим не завершается. Я не согласен с Максом Вебером и Робертом Тоуни, связывающими «религию» труда с протестантизмом. Ее проповедуют уже в XIII столетии, о ней говорят преподаватель теологии Парижского университета Гийом де Сент-Амур в своих инвективах, адресованных нищенствующим орденам, и его коллеги-миряне, на нее ссылаются, отвечая на похвалу лени, содержащуюся, например, в фаблио о стране Кокань (ок. 1250). Говоря о церковных установках, следует подчеркнуть, что нищенствующие ордена вносят больше новшеств и изменений в христианскую религию, чем это сделает Тридентский собор. В своем труде о Рабле и неверии в XVI в. 23 Люсьен Февр обнаруживает, что Средневековье не только не изжило себя, а, напротив, процветает «в богобоязненной душе XVI века», в душе самого гениального писателя, который в XVI столетии больше, чем кто-либо иной, отстаивал новизну своего времени.

Итак, надо вытолкнуть пробку, именуемую Ренессансом.

Я предлагаю ввести понятие длительного, очень долгого Средневековья, базовые структуры которого развиваются крайне медленно, с III в. и до середины XIX в., то есть до того момента, когда промышленная революция, доминирующее положение Европы в мире, реальное развитие и распространение демократии (отдаленным прообразом которой являлся античный город) породили действительно новый мир, пусть даже еще не полностью свободный от наследия и традиций прошлого.

Временной отрезок длиною в семнадцать веков не может протекать без изменений, поэтому совершенно необходимо прибегнуть к его членению, используя для этого инструмент под названием «периодизация». Я бы непременно выделил в нем эпоху поздней Античности — с III по X в. (или, если подобное деление кого-либо пугает, готов вычленить из нее раннее Средневековье, с VIII по X в., ограничив собственно позднеантичный период VII в.), классическое Средневековье, начинающееся где-то ближе к 1000 г., то есть у истоков великого средневекового подъема, — и продолжил бы его до середины XIV в., и, наконец, позднее Средневековье, берущее начало в эпоху Великой Чумы и продолжающееся до начала XVI в., когда Реформация (а не сомнительное Возрождение) вносит раскол в ряды христиан, покончив тем самым с монопольным владычеством средневековой христианской идеологии, вполне соответствующей идеологии тоталитаризма. Таким образом, период от Реформации до промышленной революции — это Новое время, эпоха застоя и новаций одновременно (Старый порядок с его неповоротливой экономикой и консервативной политикой, с одной стороны, и рождение современной науки, рационализм Просвещения, утверждение идеи прогресса и, разумеется, Французская революция, события которой наложили отпечаток на всю историю XIX столетия, а также революция промышленная — с другой), эпоха, которая становится третьей частью триптиха под названием «долгое Средневековье». «Современная» эпоха охватывает вторую половину века XIX и примерно первую половину века ХХ и, на мой взгляд, характеризуется двумя противоположными тенденциями: экспансионистской (промышленная революция, рождение демократии, доминирующее положение Европы и постепенная утрата ею своих позиций) и кризисной (две мировые войны, установление европейского фашизма, развитие тоталитаризма в советской России и экспортирование ею своей политико-идеологической системы, становление американского империализма, кризис 1929 г., нарушение естественного хода развития культуры и искусства)24. И вот уже четверть века мы живем в эпоху глобализации исторических процессов, демографического взрыва, революции в области средств связи, крушения колониальной системы, выдающихся достижений в области науки и технологии, переоценки культурных ценностей и ментальностей, ревизии сферы чувств и манер поведения, мирового экономического кризиса и псевдодиалога между Востоком и Западом, Севером и Югом, мучительного рождения нового этапа человеческой истории. Как долго он продлится? По мере того, как история ускоряет свой ход, периодизация дробит историческое время на все более короткие отрезки.

Хейзинга Й. Осень Средневековья / Пер. с нидерландского Д.В. Сильвестрова. — - 5-е изд.

ПРЕДИСЛОВИЕ (АВТОРА) К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Возникновение нового — не этого ли наш дух более всего ищет в минувшем! Нам хочется знать, как зародились и расцвели те новые идеи и формы жизненного уклада, сияние которых впоследствии достигло своего полного блеска. Иными словами, мы рассматриваем некий период времени прежде всего как скрытое обещание того, что исполнится в будущем. Сколь ревностно выискивали мы в средневековой цивилизации ростки современной культуры! Столь ревностно, что порою казалось, будто история духовной жизни Средневековья представляет собою не более чем преддверие Ренессанса. И действительно, во времена, слывшие некогда закостенелыми, мертвыми, новое повсюду уже пускало побеги, и все словно бы устремлялось к будущему совершенству. Однако в поисках новой, еще только возникающей жизни мы легко забывали, что в истории, так же как и в природе, умирание и зарождение неизбежно следуют друг за другом. Старые формы культуры умирают в то же самое время и на той же почве, где новое находит пищу для роста.

Здесь делается попытка увидеть в XIV — XV вв. не возвещение Ренессанса, но завершение Средневековья; попытка увидеть средневековую культуру в ее последней жизненной фазе, как дерево, плоды которого полностью завершили свое развитие, налились соком и уже перезрели. Зарастание живого ядра мысли рассудочными, одеревенелыми формами, высыхание и отвердение богатой культуры — вот чему посвящены эти страницы. Мой взгляд, когда я писал эту книгу, устремлялся как бы в глубины вечернего неба, но было оно кроваво-красным,тяжелым, пустынным, в угрожающих свинцовых прогалах и отсвечивало медным, фальшивым блеском.

9. Пространства культуры позднего Средневековья: монастырь, феодальный замок, город + 10. Городская культура позднего Средневековья: храм, университет, площадь

Наиболее распространенная периодизация средневековой культуры отражает три ее состояния. С V по X век происходит формирование культурных основ, это время называют ранним средневековьем. ХI-ХПI века — зрелое средневековье — период наивысшего расцвета, наиболее яркого проявления всех особенностей этой культуры. ХIV-ХVI века считают поздним средневековьем, хотя на юге Европы уже с XIV века начинает формироваться культура нового времени, дав начало весьма яркому периоду в европейской культуре — эпохе Возрождения. Позднее средневековье характеризуется нарастанием кризисных явлений в традиционной культуре и расцветом городской культуры, подготовившей светскую культуру нового времени.

Основой культуры средневековья стало христианство. Несмотря на то, что возникла эта религия еще в пределах античности, она существенно отличалась от большинства религий древнего мира. Важнейшие особенности христианства заключались в том, что новая религия поставила на первое место ценности этического характера и провозгласила жизнь духовную как подлинную в противоположность жизни «материальной» как преходящей и греховной. Представление о том, что справедливость может быть достигнута лишь в жизни после земной смерти, еще раз подчеркивало несовершенство и суетность земной жизни и обосновывало необходимость руководствоваться ценностями идеальными, которые отражают жизнь истинную и вечную.

Несмотря на то, что христианство было оплотом и стрежнем всей средневековой культуры, она не была гомогенной. Достаточно четко она распадалась на три пласта, к которым впоследствии присоединился и четвертый. Уже в ХI-ХII веках европейское средневековое самосознание представило современную себе социальную структуру в виде трех групп: «те, кто молятся», «те, кто воюют» и «те, кто трудятся», то есть священнослужители, воины и крестьяне. С формированием городской культуры в результате роста и усиления городов в период зрелого и позднего средневековья появилась еще одна социальная сила — горожане, бюргерство. Каждая из этих четырех социальных групп средневековья создала свой культурный пласт, связанный с другими общностью идеологических и практических установок, но вместе с тем реализовавший эту общность в разных формах, отразив разные стороны христианского мировоззрения.

Средневековое крестьянство стало основным носителем и выразителем народной культуры. Складывалась эта культура постепенно на основе сложного и противоречивого соединения дохристианского мировоззрения с христианскими представлениями. Несмотря на то, что христианская церковь боролась с проявлениями язычества, народная культура сохранила множество элементов языческой обрядности, символики и образности.

Формирование воинского сословия происходило постепенно и неравномерно в разных частях Европы. В результате установления иерархической системы вассально-сеньориальных связей и закрепления за светскими феодалами монополии на военное дело понятия воина и знатного человека сливались в слове «рыцарь».

Рыцарство возникло как общность воинов — от малоимущих до самых правительственных «верхов». Расцвет рыцарской культуры пришелся на ХI-ХП века, а в ХIП-ХIV веках рыцарство по существу превратилось в замкнутую аристократическую воинскую касту, доступ в которую извне был чрезвычайно сложен, а иногда и невозможен. С усилением роли городского ополчения и распространением наемных воинов в боевых действиях роль рыцарства начинает уменьшаться. Параллельно этому приходит в упадок и рыцарская культура, вытесняемая новыми культурными явлениями.

Культура рыцарства опиралась на особую идеологию. Важным понятием для системы рыцарских ценностей стало представление о куртуазности (от фр. «courteis» — учтивый, рыцарский) как особом поведении благородных людей. Понятие о благородстве стало ключевым для рыцарского поведения. Кодекс рыцарской чести называл среди необходимых качеств рыцаря щедрость, сострадание к слабым, верность, стремление к справедливости и многое другое, особым образом сочетая христианские добродетели с воинскими достоинствами.

Средневековое духовенство было, с одной стороны, весьма сплоченным и организованным — церковь имела четкую иерархию, с другой стороны — это было довольно неоднородное сословие, так как в него попадали представители разных уровней общества — и социальных «низов», и аристократических семейств. В соответствии с решающей ролью христианства духовенство во многом регламентировало культуру — и идеологически, и практически: на уровне, скажем, канонизации художественного творчества. В этом смысле можно говорить об определенном влиянии культуры клерикальной на народную культуру и культуру светских феодалов. Вместе с тем нужно отметить и самостоятельную ценность культуры духовенства — ряд ее явлений имел исключительную ценность как для средневековой культуры Европы, так и для судеб европейской и мировой культуры в целом. В первую очередь речь идет о деятельности монастырей, сохранявших и воспроизводивших многие культурные ценности.

Возникшее на Востоке в III-IV веках как отшельничество, уход из мира монашество в средневековой Европе изменило свой характер. В результате этого возникли монастыри, основанные на принципе общежития с общим хозяйством и общими культурными задачами. Средневековые европейские монастыри приобретали характер важнейших культурных центров, их роль, особенно в период раннего средневековья, трудно переоценить. Значительная часть наследия древности была сохранена в монастырских библиотеках несмотря на отрицательное отношение христианской церкви к языческой античности. Как правило, каждый монастырь имел библиотеку и скрипторий — мастерскую по переписыванию книг, а кроме этого — еще и школы. В некоторые периоды средневековья монастырские школы представляли собой практически единственные очаги образования.

Говоря о средневековой церкви, нельзя не упомянуть раскол христианства на западное и восточное направления, или католицизм и православие. Достаточно автономное развитие христианства в Западной Европе и на востоке — в Византии — определило обрядовые и догматические расхождения, приведшие к окончательному размежеванию в 1054 году.

В качестве четвертого, самого позднего по времени формирования, культурного пласта средневековья следует назвать городскую культуру, отметив, правда, тот факт, что горожане представляли собой неоднородную в социальном смысле массу. Тем не менее городскую культуру можно рассматривать в известной целостности как, так сказать, горнило, в котором выплавлялись основы культуры нового времени, соединяя традиционные христианские ценности и представления с реалистичностью и рационалистичностью, иронией и скепсисом в отношении сложившихся авторитетов и устоев.

Для формирования средневековой культуры весьма важной оказалась античная традиция, придавшая начальные импульсы развитию разных областей культуры. Это справедливо и в отношении философской и богословской мысли, освоившей важные идеи и принципы античной философии. Это относится и к искусству, которое иногда, очевидно, обращалось к античному опыту, как это было в романской архитектуре, в других случаях — формировалось в полемике с античной традицией, в противовес ей: так складывалась средневековая изобразительность.

Для формирования системы образования в средневековой Европе существенным оказалась культурная преемственность: были восприняты основные принципы античной школьной традиции и прежде всего — учебные дисциплины. «Семь свободных искусств», как их называли, изучались в два этапа. Начальный уровень — «тривиум» — включал в себя грамматику, диалектику и риторику. Грамматику считали «матерью всех наук», она давала основы образования. Диалектика знакомила с началами формальной логики и философии, а риторика помогала красиво и убедительно излагать свои мысли. Второй уровень предполагал изучение арифметики, геометрии, астрономии и музыки, причем музыка понималась как учение о числовых соотношениях, на которых основывается мировая гармония.

Принципы, заимствованные из античной школьной системы, естественно, дали основание лишь формальной стороне средневекового европейского образования, а содержанием его стало христианское учение. Все, что не касалось религиозных вопросов, в частности — сведения математические и естественно-научные, изучалось бессистемно и непоследовательно. Кроме того, внерелигиозное знание не только было представлено в малом объеме, но достаточно часто оно было очень далеко от реальности и представляло собой заблуждения или основывалось на них.

Первым значительным для средневекового школьного образования стали конец VIII и начало IX века — Каролингское возрождение, время правления Карла Великого и его ближайших последователей. Карл Великий увидел необходимость создания системы образования и распорядился открыть школы в каждой епархии и при каждом монастыре. Наряду с открытием школ стали создаваться учебники по различным дисциплинам, в школы был открыт доступ детям мирян. Однако после смерти Карла Великого его культурные начинания постепенно угасали. Школы закрывались, светские тенденции в культуре затухали, образование на какое-то время замкнулось в рамках монастырской жизни.

В XI веке в школьном деле наметился новый подъем. Кроме монастырских распространились приходские и кафедральные школы — при церковных приходах и городских соборах. Рост и усиление городов, происходившие в период зрелого средневековья, привели к тому, что внецерковное образование становилось важным фактором культуры. В основном обучение в городских школах — гильдейских, муниципальных и частных — продолжало быть христианским по своим мировоззренческим основаниям, но оно не находилось под юрисдикцией церкви, а значит, давало больше возможностей. Элементы нового мировосприятия и свободомыслия, начала естественно-научных знаний и наблюдений за окружающим миром — все это стало важной составляющей городской средневековой культуры, подготовившей, в свою очередь, культуру Возрождения.

В ХII-ХIII веках в Европе появились первые университеты — высшие учебные заведения, получившие свое название от латинского слова «universitas», что означает «совокупность». Университет состоял из ряда факультетов: артистического, где изучались традиционные для средневековья «семь свободных искусств», юридического, медицинского и богословского. Специальными документами университетам давалась административная, финансовая и юридическая самостоятельность.

Значительная независимость университетов сыграла важную роль в подготовке почвы для тех изменений, которые привели впоследствии к формированию культуры нового времени. Утверждение ценности знания и образованности, развитие естественно-научных представлений, умение самостоятельно и нетрадиционно мыслить, вести дискуссию и убедительно излагать свои идеи — все это расшатывало устои средневековой культуры, готовило основы новой культуры.

Тем не менее, практически на всем протяжении периода средневековья именно христианство определяло специфику знания и форм его существования, обусловливало цели и методы познания. Средневековое знание не было систематизировано. Теология или богословие в соответствии с общим характером средневековой христианской культуры было знанием центральным и универсальным. По существу теология вмещала в себя и прочие области знания, которые периодически выходили за ее рамки и возвращались в них. Так, достаточно сложные взаимоотношения существовали между теологией и философией. С одной стороны, целью и задачами средневековой философии было постижение божественного и осмысление христианских догматов, с другой стороны — достаточно часто философские рассуждения вели к переосмыслению традиционного для католической церкви взгляду на мир. Так произошло с идеями Пьера Абеляра, чье знаменитое сопоставление веры и разума, решаемое в духе рационализма — «понимаю, чтобы верить» — вызвало резкий отпор со стороны официальной церкви, а его взгляды были осуждены соборами в 1121 и 1140 годах.

Зрелое средневековье характеризуется достаточно бурным для традиционной, ориентированной на авторитеты и преемственность культуры, развитием мысли. В этот период формируется и развивается схоластика, названная так от слова «школьный», существовавшего и в греческом, и в латинском языках. Этот тип религиозной философии характеризуется соединением традиционных для теологии задач и рационалистических, формально-логических методов. Несмотря на то, что впоследствии гуманисты Возрождения выступали против схоластики, для средневековья она оказалась чрезвычайно полезной и важной. Столкновение разных точек зрения, рациональность и логичность, сомнения в казалось бы незыблемых основах — все это стало неоценимой интеллектуальной школой.

В рамках схоластики возникает интерес к античному наследию. На латинский язык начинают переводиться малоизвестные или не известные вовсе сочинения, например, труды Аристотеля, сыгравшие важную роль в средневековой религиозной философии, работы Птолемея, Гиппократа, Евклида. В ряде случаев идеи античных авторов были усвоены и переведены с арабских рукописей, сохранивших и переработавших античное наследие. Можно считать, что в определенном смысле интерес средневековья к античным авторам подготовил движение гуманизма, ставшее основой культуры Возрождения.

Зрелое средневековье внесло некоторый вклад в развитие естественно-научного знания. Оно было еще чрезвычайно несовершенно, так как не были разработаны естественно-научные методы познания, к тому же достаточно зыбкой была грань между реальным и ирреальным, яркий пример чему — средневековая алхимия. Тем не менее, можно говорить о некоторых попытках разрабатывать физические, в частности — механические, представления, астрономию и математику. Появился интерес к знанию медицинскому, а в рамках алхимии были обнаружены свойства различных веществ, получены некоторые химические соединения, опробованы разнообразные приборы и опытные установки. Значительную роль в формировании естественно-научных идей средневековья сыграло наследие античности и арабского мира.

В конце зрелого средневековья и в поздний период появилось достаточно много географических трудов — описания, составленные путешественниками, уточненные карты и географические атласы — готовилась почва для Великих географических открытий.

Значительной фигурой, находящейся на рубеже средневековья и Возрождения стал мыслитель XV века Кузанский Н.Николай Кузанский. Один из предшественников идей Коперник Н.Коперника, автор математических трудов, предтеча опытного естествознания, он развивал идеи, которые не согласовывались с традиционными для католицизма представлениями об окружающем мире. Оказав существенное влияние на формирование натурфилософии Возрождения, он в определенном смысле может считаться завершением развития средневековой мысли об универсуме.

Исторические представления средневековья отразились в различных хрониках, биографиях. Описаниях деяний и, конечно, — в героическом эпосе. Средневековый эпос, бывший явлением словесного творчества, вместе с тем отразил важнейшие коллективные представления: восприятие времени и пространства, основные ценностные установки, поведенческие принципы, эстетические нормы. Европейский средневековый эпос был генетически связан с мифологиями так называемых варварских народов и отражал характерный для них образ жизни и картину мира.

Вопросы о формировании героического эпоса, о соотношении в нем мифологического и исторического начал, о степени присутствия в нем авторства всегда были дискуссионны и едва ли могут быть решены однозначно. Достоверно известно то, что самые ранние записи эпических произведений относятся к VIII-IХ векам. Очевидно, что эпос развивался и в эпоху зрелого средневековья. Постепенно изменились персонажи — образы героев, уходящие корнями в мифы и предания, приводятся в соответствие с рыцарско-христианскими идеалами. В качестве наиболее известных следует назвать англосаксонский эпос «Сказание о Беовульфе», германский эпос «Песнь о Нибелунгах», испанский — «Песнь о моем Сиде», французский — «Песнь о Роланде» и исландские саги.

Поэтическое творчество средневековья, начав формироваться в эпических произведениях, в дальнейшем тесно связано с рыцарской культурой. Лирические и хвалебные песни, стихотворные изложения тех или иных подвигов рыцаря послужили, так сказать, поэтической школой средневековья. Поэтическая традиция начинала складываться еще в раннем средневековье, но наиболее ярко проявилась в зрелый период. Тогда в разных уголках Европы возникло увлечение творчеством поэтов-рыцарей, которых на юге Франции называли Трубаддурами, на севере Франции — Труверами, в Германии — Миннезингерами.

В рамках рыцарской культуры в XII веке начала формироваться и прозаическая литература Рыцарский роман достаточно быстро обрел популярность и стал важной частью средневековой внерелигиозной культуры. Многие романы основывались на событиях кельтского эпоса о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Известная всем повесть о трагической любви Тристана и Изольды тоже основывается на эпических историях.

Рыцарские романы создавались на разных европейских языках и имели, так сказать, орнаментальную структуру: приключение героев как бы «нанизывались» одно на другое; характеры персонажей при этом не имели развития. К ХIV-ХV векам жанр рыцарского романа пришел в упадок, в рамках городской культуры начали появляться пародии на рыцарский роман — плутовской роман иронично излагал подвиги, традиционные для героев-рыцарей.

Городская культура становится почвой для формирования ряда новых жанров словесности. В первую очередь это жанры сатирические и пародийные. Возникновение иронии, пародии — особенно ярко это видно на примере традиционных культур — свидетельствует о переосмыслении важнейших культурных основ. По существу это говорит о том, что прежняя картина мира нуждается в пересмотре, что она уже не соответствует культурной реальности. Рационалистичность и практицизм формирующейся городской культуры приходили в противоречие с устоявшимися ценностями и жизнеустройством. В искусстве это проявилось в сатирико-пародийных тенденциях. Стремительно развивавшихся в конце зрелого средневековья и в поздний период. Яркой страницей сатирического и пародийного творчества стала поэзия вагантов — бродячих школяров и студентов.

На рубеже между поэзией средневековья и Возрождения находится творчество французского поэта XV века Вийон Ф.Франсуа Вийона. В его творчестве нашли отражение и сцены из жизни парижского «дна» и ирония в адрес ханжества и аскетизма, мотивы смерти сменялись прославлением радостей жизни. Гуманизм его поэзии, стремление к полноте ощущения жизни позволяют видеть в творчестве Вийона прообраз ренессанского искусства.

И еще одно имя нельзя не назвать, говоря о средневековой литературе. Это — Данте А.Данте Алигьери, последний поэт средневековья и первый поэт нового времени, как его иногда называют. Поэта «Божественная комедия». Написанная Данте принадлежит к лучшим достижениям мировой культуры. Страстность, эмоциональность, драматизм, с которыми поэт рисует в целом традиционные для средневековья образы и сюжет, выводят произведение Данте за рамки средневековой литературы. Его фигура, возникшая в культуре Европы на рубеже ХIII-ХIV веков, может по праву считаться началом формирования искусства Возрождения.

Пространственные искусства средневековой Европы были представлены главным образом архитектурой и скульптурой. Часто можно уменьшать, как архитектуру называют ведущим видом средневекового искусства. Это не совсем так. Действительно, среди наиболее ярких явлений средневековой культуры называют сооружения романского и готического стилей. Но важно помнить, что их строительство было не самоцелью. Архитектура, особенно храмовая, должна была играть служебную роль: она создавала замкнутую, насыщенную символикой среду для проведения службы. Архитектура по сути дела лишь создавала условия для главного — несения «слова божьего».

Достаточно часто обращают внимание на синтез архитектуры и скульптуры как на одну из важных характеристик средневековой европейской культуры. Но, может быть, точнее было бы сказать о синтезе целого ряда искусств в христианском храме, В средневековье европейском внутри этого синтетического целого на первый план выходят архитектура и скульптура.

Романский архитектурный стиль появился в Европе в X веке и отличался суровостью, простотой и строгостью. Существенной характеристикой романского стиля была его универсальность — этот стиль характеризует и светские, и религиозные постройки. Церкви, замки, монастырские комплексы располагались на возвышенности, господствуя над окружающим пейзажем. Мощные стены, узкие окна, пропускающие немного света, подчеркивали то, что романская постройка вне зависимости от ее назначения — это прежде всего крепость. И действительно, нередко во время военных действий стены церкви или монастыря служили надежной защитой.

Совершенно иной образ взаимоотношений земного и божественного возникал при взгляде на готические сооружения. Готический стиль, сформировавшийся в XII веке и достаточно было распространившийся по Европе, воплотил архитектурную легкость, воздушность, изящество, устремленность ввысь. Готические постройки как бы прорывали земное пространство, воплощая собой устремление к ценностям иного порядка. Каркасная арочная система, многочисленные окна, украшенные витражами, позволяли создать в готических зданиях особые интерьеры, наполненные светом и воздухом. Чаще всего в готическом стиле были построены городские соборы, но встречались и светские сооружения — ратуши, торговые ряды и даже жильте дома.

Наряду со значительным развитием скульптуры собственно изобразительное искусство в европейской средневековой культуре почти не развивалось. Живопись была представлена главным образом росписями алтарей и книжными миниатюрами. Лишь на закате средневековья появился станковый портрет и зародилась светская монументальная живопись.

Нельзя не сказать несколько слов о театрализованных представлениях средневековой Европы, опровергая распространенное мнение о том, что театральное искусство в период средних веков прекратило свое существование. Хронологически первыми возникли театрализованные представления, сопровождающие церковную службу, — литургическая и полулитургическая драма, разъяснявшие и иллюстрировавшие события Священного писания. Параллельно с этим в творчестве бродячих исполнителей формировались начала светского театрального искусства, которое впоследствии в период позднего средневековья реализовалось в жанре площадного фарса.

Религиозная и светская линии особым образом соединились в трех театрализованных формах средневековья._ моралите, миракле и мистерии. Аллегорические фигуры моралите и чудесные истории миракля имели ярко выраженный дидактический характер, и хотя эти жанры не были прямым образом связаны с христианскими сюжетами, в них отразились основные христианские представления о добре и зле, о добродетели и пороке, о божественном провидении, решающем судьбу человека. Вершиной же театрализованных опытов средневековья следует считать мистерии — грандиозные представления, проходившие в дни празднеств, в подготовке и создании которых участвовал практически весь город.

Средневековое искусство, как и вся средневековая культура, было основано на верности традиции и незыблемости авторитетов. Анонимность художественного творчества, следование канонам, существование в рамках заданных тем, сюжетов и образов — важные типологические характеристики средневековой художественной культуры.

Несмотря на то, что средневековая культура была представлена несколькими культурными пластами и различными периодами своего существования, тем не менее, христианское мировоззрение оказалось весьма существенным мировоззренческим каркасом, который обеспечил единство христианской средневековой культуры. По существу она явилась последним в истории культуры целостным типом культуры.

Средневековье стало чрезвычайно важным периодом в истории культуры Европы — временем, когда сформировались все ее основы. В столкновении разных картин мира, во взаимодействии не похожих друг на друга народов сформировалась культурная общность, культурный синтез. И несмотря на то, что впоследствии европейская культура обрушивалась с критикой на средние века, это эпоха ее зарождения и уже только этим средневековье может быть ценно. Но кроме того средневековая европейская культура имеет самостоятельную культурную значимость. Это достаточно длинный период истории культуры, имеющий собственную логику, собственные взлеты и падения. Это ни на что не похожий сплав идеального и реального, духовного и материального, божественного и земного. Готическая архитектура и эпическая поэзия, многолюдные мистерии и строгость монашеской жизни, рыцарские подвиги и схоластическая премудрость — вот неповторимые лики этой культуры.

11. Культура повседневности позднего Средневековья

Лев Оборин, редактор серии «Культура Повседневности» издательства «Новое Литературное Обозрение»

При переходе от Античности к Средневековью идея необходимости юридического регулирования частной жизни никуда не делась. В одной из глав тома рассказывается о том, какие изменения претерпела частная жизнь: люди в средневековой Европе жили скученными группами, которые были разделены большими расстояниями. В такой атмосфере часто возникали конфликты; это было время общества преимущественно молодого, мужского и жестокого. Поэтому неудивительно, что и здесь частная жизнь подвергается регуляции. С одной стороны, выстраивается пенитенциарная система, которая многое говорит о ценностях средневекового общества, где существовал культ прокреации: так, за причинение вреда или смерти животным и людям устанавливались разные штрафы. «Тот, кто лишил жизни молодую свободную женщину детородного возраста, должен заплатить 600 солидов… если же убитая женщина уже не могла иметь детей — всего лишь 200 солидов» (здесь нужно оговорить, впрочем, что и 200 солидов были огромной суммой). С другой стороны, в это же время церковь получает все больше контроля над частной жизнью; в христианской культуре частная жизнь становится предметом пристального внимания. Церковь настаивает на благе целомудрия и говорит о необходимой скромности мирского брака; в пенитенциалиях появляются вопросы о неподобающих сексуальных позициях и невоздержании в постные дни. Церковные представления о грехе, например, супружеской измены сообразовались и с народными квазиюридическими практиками: так, у бургундов адюльтер «казался настолько нечестивым, что означал для замужней женщины немедленное возвращение к родственникам, после чего ее, задушенную, бросали в болотную трясину».

Понятие «средние века» возникло в XV в. в среде итальянских гуманистов для обозначения периода, отделявшего их время от античности. Античная ученость и античное искусство воспринимались гуманистами как идеал и образец для подражания. С этой точки зрения время, разделявшее эпоху Возрождения и античный мир, виделось как перерыв в традициях книжности, как упадок искусств.

Такая оценочность по отношению к средневековью, отразившаяся в самом термине, сохранялась на протяжении нескольких веков. Известны отрицательные и даже пренебрежительные высказывания просветителей в отношении этого периода.

Эта ситуация изменилась лишь в XIX в. Сначала романтики создали свой образ средневековья. Благородные рыцари, воспевающие прекрасных дам и совершающие подвиги в их честь, таинственные замки и далекие от обыденности чувства — все это романизм противопоставлял современной ему действительности.

С середины XIX в. формируются новые подходы к средним векам в рамках исторической науки. Возникновение понятий «цивилизация» и «формация» позволило рассмотреть средневековье системно. Цивилизационный подход дал возможность увидеть средневековую Европу как общность людей, проживавших на определенной территории, связанных единством религии, обычаев, нравов, быта и т.д. Формационный подход представил средневековье в качестве определенной ступени в развитии общества, в основе которой — феодальный способ производства и соответствующие производственные отношения.

Взгляд на средние века как на одну из ступеней в общественном развитии позволил в дальнейшем перенести понятие средневековья на внеевропейские культуры. Для сторонников этого подхода средневековая Европа и Русь, средневековый арабо-мусульманский мир и средневековый Дальний Восток в своем многообразии типологически едины.

В качестве наиболее важных типологических признаков средневековья называют следующее. С точки зрения социально-экономической средние века — это время становления, утверждения и расцвета феодализма, хотя его конкретно-исторические варианты существенно различались. Этнокультурные основания этого исторического этапа можно представить как синтез культур народов, имевших многовековые традиции государственности и народов, находившихся на стадии разложения родового строя.

В качестве чрезвычайно важной особенности средневековых культур следует назвать универсальную роль религии. Она была и системой права, и политической доктриной, и моральным учением, и методологией познания. Также и художественная культура практически всецело определялась религиозными представлениями и культом.

В соответствии с решающей ролью религии во многих средневековых культурах большое значение имел ее институт — церковь. Как правило, это была обширная, разветвленная, могущественная организация, практически сросшаяся с государственным аппаратом и контролировавшая практически все стороны жизни человека и общества.

Как характеристику средневековья можно назвать и то, что с этого времени стало возможным говорить о мировых религиях, чего древний мир не знал. Буддизм и христианство, возникшие еще в рамках культур древности, в средние века превращаются в религии мирового масштаба. Ислам возникает и распространяется в период средневековья.

Типологически сходные особенности средневековых культур реализовались в различных формах, каждая из этих культур прошла свой путь, индивидуальный и неповторимый.

Хейзинга Й. Осень Средневековья / Пер. с нидерландского Д.В. Сильвестрова. — - 5-е изд.

ПРЕДИСЛОВИЕ (АВТОРА) К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Возникновение нового — не этого ли наш дух более всего ищет в минувшем! Нам хочется знать, как зародились и расцвели те новые идеи и формы жизненного уклада, сияние которых впоследствии достигло своего полного блеска. Иными словами, мы рассматриваем некий период времени прежде всего как скрытое обещание того, что исполнится в будущем. Сколь ревностно выискивали мы в средневековой цивилизации ростки современной культуры! Столь ревностно, что порою казалось, будто история духовной жизни Средневековья представляет собою не более чем преддверие Ренессанса. И действительно, во времена, слывшие некогда закостенелыми, мертвыми, новое повсюду уже пускало побеги, и все словно бы устремлялось к будущему совершенству. Однако в поисках новой, еще только возникающей жизни мы легко забывали, что в истории, так же как и в природе, умирание и зарождение неизбежно следуют друг за другом. Старые формы культуры умирают в то же самое время и на той же почве, где новое находит пищу для роста.

Здесь делается попытка увидеть в XIV — XV вв. не возвещение Ренессанса, но завершение Средневековья; попытка увидеть средневековую культуру в ее последней жизненной фазе, как дерево, плоды которого полностью завершили свое развитие, налились соком и уже перезрели. Зарастание живого ядра мысли рассудочными, одеревенелыми формами, высыхание и отвердение богатой культуры — вот чему посвящены эти страницы. Мой взгляд, когда я писал эту книгу, устремлялся как бы в глубины вечернего неба, но было оно кроваво-красным,тяжелым, пустынным, в угрожающих свинцовых прогалах и отсвечивало медным, фальшивым блеском.

Теперь, оглядывая написанное, я спрашиваю себя, не растворились бы все мутные краски в прозрачной ясности, задержи я свой взгляд подольше на этом вечернем небе. Пожалуй, картина, которой я придал очертания и окраску, получилась более мрачной и менее спокойной, чем я рассчитывал, когда начинал этот труд. И легко может случиться, что читателю, неизменно сосредоточивающему свое внимание на упадке, на отжившем и увядающем, слишком уж густой покажется падающая на эту книгу тень смерти.

Отправной точкой этой работы была потребность лучше понять искусство братьев ван Эйков[1*] и их последователей, потребность постигнуть их творчество во взаимосвязи со всей жизнью эпохи. Бургундское общество было тем единством, которое я хотел охватить своим взором; мне казалось, что его можно рассматривать, несколько обобщая, как некую культурную ценность, наподобие итальянского кватроченто[2][*], и эта книга первоначально должна была носить название De eeuw van Bourgondië [Век Бургундии][3*]. Но по мере того как мои цели принимали все более общий характер, я вынужден был ввести некоторые ограничения. Единство бургундской культуры приходилось постулировать лишь в очень узком смысле, небургундской Франции следовало уделить по меньшей мере столь же много внимания. Так вместо Бургундии самой по себе возникла пара:Франция и Нидерланды, и при этом весьма отличные друг от друга. Ведь при рассмотрении умирающей средневековой культуры в целом французский компонент оставил бы нидерландский далеко позади. Лишь в тех областях, где нидерландская культура имела самостоятельное значение: в религии и в искусстве, — - говорится о ней подробнее. Некоторое нарушение в главе XVI установленных географических границ, с тем чтобы наряду с Рюйсбруком и Дионисием Картузианцем привлечь также Мастера Экхарта, Сузо и Таулера, в особых оправданиях не нуждается.

Сколь незначительным кажется мне сейчас число прочитанных мною книг и документов XIV — XV вв. по сравнению со всем тем, что я хотел еще прочитать! Сколь охотно я, помимо ряда основных духовных направлений, на которых большею частью основывается представление об эпохе, указал бы и немало других! Но все же, если более всего я ссылаюсь: из историков —  — на Фруассара и Шателлена, из поэтов —  — на Эсташа Дешана, из теологов —  — на Жана Жерсона и Дионисия Картузианца, из художников —  — на Яна ван Эйка, —  — это объясняется не столько ограниченностью материала, сколько тем фактом, что именно они щедростью и тонким своеобразием творчества особенно ярко отражают дух времени.

Формы – в жизни, в мышлении — - вот что пытаюсь я здесь описывать.

Приближение к истинному содержанию, заключенному в этих формах, – станет ли и это когда-либо делом исторического исследования?

Январь 1919 г.

12. Гуманизм как философия и стиль жизни

Глава 1. МЫСЛЬ ЭПОХИ ГУМАНИЗМА И ВОЗРОЖДЕНИЯ И ЕЕ ОСНОВНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

Историографическое значение термина «гуманизм»

Д. Антисери и Дж. Реале Западная философия от истоков до наших дней. От Возрождения до Канта / В переводе и под редакцией С.А. Мальцевой. С-Петербург, «Пневма», 2002, 880 с.

Относительно эпохи гуманизма и Ренессанса существует бесчисленное множество критической литературы. Однако ученые не только не достигли определенности и единодушного согласия в характеристике этой эпохи, но мало-помалу запутываются в клубке различных проблем, с которыми трудно справиться и специалисту. Вопрос оказывается осложненным тем, что в это время происходят изменения не только в области философской мысли, но во всех сферах жизни человека: в общественном, политическом, моральном, литературном, художественном, научном и религиозном аспектах. И дело в дальнейшем осложняется также тем, что исследования эпохи гуманизма и Возрождения приняли характер преимущественно аналитический и отраслевой, ученые утратили сам масштаб перспективы, из которой выпало главное — грандиозный синтез культур. Будет полезно поэтому осветить основные концепции, без которых невозможно даже выдвижение каких-либо проблем, касающихся этого периода. Начнем с рассмотрения самого понятия «гуманизм». Термин «гуманизм» появился сравнительно недавно. По-видимому, он был впервые использован Ф. Ниетхамером для того, чтобы указать на ту область культуры, которая покрывается изучением классики и собственный дух которой раскрывается в противопоставлении ее области научных дисциплин. Однако термин «гуманист» (итал. humanista и производные его в различных языках) появился в середине XV века, он был произведен по принципу терминов «законник» (legista), «юрист» (giurista), «знаток канонического права» (canonista), «художник» (artista), указывающих на преподавателей Историографическое значение термина «гуманизм» и учителей грамматики, риторики, поэзии, истории и философии морали. Кроме того, уже в XIV веке, для того чтобы обозначить эти дисциплины, говорили studia humanitatis (гуманитарные дисциплины) и studia humaniora, со ссылкой на известные выражения Цицерона и Гелия, обозначающие эти дисциплины. Термин Humanitas для упомянутых латинских авторов означал примерно то, что эллины выражали термином paideia, т. е. воспитание и образование человека. Считалось, что в становлении духовного мира основная роль принадлежала словесности, т. е. поэзии, риторике, истории и философии. Действительно, эти дисциплины изучают человека с точки зрения его общих особенностей, не обращаясь к каким-либо прагматическим возможностям, и поэтому оказываются наиболее пригодными не только в том, чтобы давать человеку специальные знания в узкой области, но также способствуют его общему развитию и возвышению; из всех других дисциплин они оказываются более пригодными для формировании человека, развития его духовной природы. Во второй половине XIV века обнаружилась и затем все более возрастала (достигнув высшей точки в XV веке) тенденция придавать изучению гуманистической литературы самое большое значение и считать классическую латинскую и греческую древность единственным примером и образцом для всего, что касается духовной и культурной деятельности. Латинские и греческие авторы еще больше обнаруживают себя в непревзойденных образцах гуманитарных наук (litterae humanae) в качестве истинных учителей человечества. Гуманизм означает, таким образом, эту общую тенденцию, которая, хотя имеет прецеденты в средние века, начинается все же с Франческо Петрарки и теперь предстает уже определенно в новом свете по своим красочным подробностям, по особенным условиям, по силе проявления, знаменуя собой точку, откуда следует отмечать начало нового периода в истории мысли и культуры. Нет нужды описывать здесь тот пыл и рвение, с которыми в кропотливой библиотечной работе исследовались древние рукописи и в новых интерпретациях возрождалась латинская и греческая классика. Не будем останавливаться на событиях, которые привели к вновь обретенному знакомству с греческим языком, теперь считающемуся основным духовным богатством человека просвещенного (первые кафедры греческого языка и литературы были учреждены в XIV веке, но наибольшее распространение греческого произошло в XV веке; в частности, сначала Ферраро-Флорентийский Собор в 1438 — 1439-м и немного позже падение Константинополя в 1453-м побудили некоторых ученых византийцев переселиться в Италию, что привело к широкому распространению греческого языка). Наконец, не будем останавливаться на сложных вопросах, касающихся подготовки эрудитов и связанным с этим усердием в изучении греческого языка; действительно, эта задача по плечу изучающим историю вообще и историю литературы в частности. Мы стремимся вместо этого дать понятие о двух самых известных интерпретациях термина «гуманизм», которые охватывают весь спектр его философского значения. С одной стороны, П.О. Кристеллер стремился сильно ограничить или даже просто исключить философское и теоретическое значение гуманизма. По мнению ученого, нужно было оставить термину технический смысл, ограничивающийся сферой дисциплин риторико-литературных (грамматикой, риторикой, историей, поэзией, философией морали). Кристеллер полагал, что гуманисты того периода, что нас интересует, были переоценены, им присвоили заслугу в деле обновления мысли, которой они в действительности не имели, поскольку если и занимались философией и науками, то лишь косвенно. В общем, по Кристеллеру, гуманисты не были истинными реформаторами философской мысли, потому что совсем не были философами. Приведем некоторые его характерные утверждения: «Гуманизм эпохи Возрождения не был философской системой, это была скорее культурная и педагогическая программа, которая разрабатывала важный, но ограниченный сектор знания. Этот сектор имел в качестве своего главного центра группу предметов, которые касались в основном не классических наук или философии, но того, что приблизительно может быть названо литературой. Были в этой особенной озабоченности словесностью, заставлявшей гуманистов посвящать себя изучению греческого и особенно латинского, черты, впоследствии присущие второй половине XVIII века. Кроме того, гуманитарное образование включает философию и этические дисциплины, но исключает логику, философию природы, а также математику, астрономию, медицину, право и теологию, с той целью, чтобы упомянуть некоторые предметы, которые имели явно определенное место в программах университетов и в классификационных схемах того времени. Нам кажется, что этот ясный и простой факт дает неопровер- Историографическое значение термина «гуманизм» 5 жимое доказательство несостоятельности попыток связать гуманизм эпохи Возрождения со всем комплексом философии, науки или культуры того времени». Как доказательство в пользу собственного тезиса Кристеллер использует, между прочим, тот факт, что на протяжении всего XV века итальянские гуманисты не претендовали на замену средневековой энциклопедической системы знания на другую, новую и что, «напротив, они сознавали, что их предмет изучения занимал место вполне определенное и ограниченное в пределах всей системы знания». Таким образом, гуманизм не представлял, как показано, «полной суммы наук итальянского Ренессанса». Поэтому, согласно Кристеллеру, для понимания эпохи важно, что к традиции аристотелизма, занимавшейся по преимуществу философией природы и логикой, вне Италии (по большей части в Париже и в Оксфорде) обращались издавна, в то время как в Италии только с XVI века. Кристеллер пишет, что «традиция итальянского аристотелизма началась со второй половины XIV века и не прерывалась на протяжении XV, XVI и большей части XVII века». Этот «ренессансный аристотелизм» выдвинул собственные методы «схоластики» (чтения и комментария текстов), но под влиянием гуманистов побуждал мыслителей-перипатетиков возвращаться к греческим текстам Аристотеля, оставлять традиции латинского средневековья и использовать труды греческих комментаторов, а также других греческих мыслителей. Случилось так, что ученые, не понимавшие дух средневековья, отмечает Кристеллер, увидели в этом ренессансном аристотелизме что-то превосходящее изжившие себя традиции средних веков; и они выступали в пользу «гуманистов», истинных носителей нового духа Ренессанса. Но речь идет о серьезной ошибке непонимания, потому что приговор ренессансному аристотелизму часто выносился без реального знакомства с тем, что осуждалось. Исключение может быть сделано по отношению к Помпонацци (о котором речь впереди). Поэтому, заключает Кристеллер, «число тех современных ученых, которые действительно прочитали некоторые работы итальянских аристотеликов, очень мало. Целостное изучение этой школы было осуществлено в книге Ренана об Аверроэсе и аверроизме (Auerroe’s et l’averroisme, Париж, 1861), которая в свое время имела значительное влияние, но в то же время содержала много ошибок и неточностей, впоследствии повторяемых всеми». Следует, таким образом, 6 Гуманизм и Возрождение основательно изучить вопросы итальянского аристотелизма этого периода, поскольку завязался некий узел, откуда открываются многие общие места, существующие только потому, что постоянно воспроизводятся, лишенные твердой основы, и могущие (как следствие) породить новую историческую действительность. В заключение отметим, что гуманизм может представлять только половину феномена Возрождения, поэтому он мог быть полностью понят лишь в том случае, если рассматривать его вместе с аристотелизмом, который выразил истинные философские идеи эпохи. Кроме того, согласно Кристеллеру, художники эпохи Возрождения не стремились к достижению грандиозного идеала «творческого гения» (это скорее свойственно романтикам и мифу XIX столетия), но хотели достичь качества «ремесленников», чье превосходство зависело не от умения предвидеть судьбы современной науки, но определялось багажом технических знаний (анатомии, перспективы, механики и т. д.), считающихся необходимыми в их искусстве. Наконец, то, что астрономия и физика сделали значительные успехи, было связано с математикой, а не с философской мыслью. Философы в этом смысле отставали, что традиционно объяснялось отсутствием связи между математикой и философией. Диаметрально противоположной является позиция Эудженио Гарэна, который энергично отстаивал наличие философской закваски в гуманизме, отмечая, что отрицание философского содержания в гуманитарных науках эпохи Возрождения является следствием того факта, что «философией чаще всего считаются систематические построения грандиозных масштабов и отрицается то, что в основе философии может быть другой тип умопостроений — несистематических, открытых, проблематичных и прагматичных». Выступая против обвинений в философском дилетантизме, которым иные ученые наделяют гуманистов, Гарэн пишет: «Гуманисты выносят приговор тому типу философии, который господствовал на протяжении четырех столетий, являясь тормозом свободной мысли. Потому гуманисты не захотели отказываться от того, чем обычно жертвуют — собственным образом мысли, — ради построения грандиозных «соборных идей», ради большей систематизации логики и теологии, такой философии, которая сводит к «сумме» любую проблему, любой поиск в области теологии, которая заключает в заранее подготовленные рамки любые возможные варианты. В эпоху гуманизма пустая и бесполезная философия заменяется конкретными, точными исследованиями в нравственных науках (этике, политике, экономике, эстетике, логике, риторике) с выработкой своих собственных принципов вне всяких правил». Напротив, говорит Гарэн, внимание филологии к особым проблемам «формирует в самом деле новую философию, т. е. новый метод постановки проблемы, который не считается поэтому, как думают некоторые ученые (например, Кристеллер, чья точка зрения рассмотрена выше), второстепенным аспектом культуры Возрождения рядом с традиционной философией, но является по-настоящему эффективным философствованием». Одной из характеристик этого нового способа философствования является чувство истории и исторической размерности, соответствующая чуткость к объективности, осознание критической дистанции с объектом истории, знание исторических условий. Гарэн пишет: «Тогда усилиями самых мощных исследователей античной истории, которым равно близки и физика Аристотеля, и космос Птолемея, мы извлекли их трактаты из угнетающего забвения. Ясно, что ученые Оксфорда и Парижа оказались замкнутыми крепостной стеной, пока она не дала трещину не без усилий Оккама и его «бритвы». Но только завоевание античности как средство воспитания исторического чутья, присущего гуманистам-филологам, позволило оценить эти теории для того, чтобы они стали действительностью. Эти люди создали известную культуру — результат их определенных экспериментов». Сущность гуманизма состоит не в том, что он обратился к прошлому, но в способе, которым оно познается, в том отношении, в котором он к этому прошлому состоит: «Именно отношение к культуре прошлого и к прошлому ясно определяет сущность гуманизма. И особенность такого отношения заключается не в простом порыве восхищения и страсти, не в более широком охвате, но в определенном историческом сознании. «Варварское» (читай: средневековое) отношение состоит не в том, что игнорируется классическое наследие, но в том, что истина понимается вне исторической ситуации. Гуманисты открывают классику потому, что отделяют, не смешивая, свое собственное от латинского. Именно гуманизм действительно открыл античность, тех же Вергилия или Аристотеля, хотя они и были известны в средние века, потому что возвратил Вергилия своему времени и своему миру и стремился объяснить Аристотеля в рамках проблем и в рамках знаний Афин IV века до н. э. В гуманизме не различается открытие древнего мира и открытие человека, потому что это все одно; обнаружить древний мир как таковой — значит соразмерить себя с ним, отделить и установить отношение с ним. Определить время, память и направление человеческого созидания, земные дела и ответственность. Совсем не случайно великие гуманисты были по большей части людьми государственными, активными, чье свободное творчество в общественной жизни было востребовано их временем». Но тезис Гарэна не сводится к этому. Он видит новизну философии гуманистов в конкретном действительном моменте истории итальянской жизни, обращая внимание на политические причины, оказавшие влияние на мысль гуманизма во второй половине XV века. Первый этап гуманизма был ярким выразителем гражданской жизни и проблематики, связанной с политической свободой. Выдвижение вперед синьории и ограничение политической свободы республик превратило литераторов в низкопоклонников и побудило философские факультеты двигаться по направлению к созерцательной метафизике: «Потерявший свободу в политическом плане человек уходит на иную почву, отступает в иной план, ищет свободу мудреца […]. Сократическое философствование со всеми проблемами переходит в плоскость платонического […]. Во Флоренции, в то время как Савонарола наносит свой последний удар по коррумпированной тирании, «божественный» Марсилио ищет спокойного пристанища, куда можно спрятаться от грозного мира». Два тезиса, представленные Кристеллером и Гарэном, в действительности плодотворны именно вследствие своей антитетичности. Один отмечает то, о чем другой умалчивает, и обоих можно включать в исследование поочередно, если абстрагироваться от некоторых допущений этих авторов. Верно, что гуманист указывает на источник, профессию литератора, но это ремесло уводит намного дальше университетских наставлений, оно вовлекает в активную жизнь, освещает проблемы жизни ежедневной, делается действительно новой философией. Кроме того, гуманист отличается действительно новым способом чтения классики: был гуманизм книжный, но возник новый дух, новое чувство, новый вкус, которые были поняты благодаря книгам. И древность может воспитывать новый дух, потому что она освещает его своим светом.

Историографическое значение термина «Возрождение»

«Возрождение» является термином, который в качестве историографической категории вошел в употребление в XIX веке, в большой степени благодаря работе Якоба Буркхардта «Культура Ренессанса в Италии» (опубликованной в Базеле в I860 году), ставшей известной и долго служившей образцом и необходимым путеводителем. В работе Буркхардта Ренессанс выступал в качестве специфически итальянского явления, для которого характерны индивидуализм практический и теоретический, культ светской жизни с подчеркнутой чувственностью, светский дух с тенденцией к язычеству, освобождение от власти авторитетов, которые в прошлом господствовали в духовной жизни, особенное внимание к истории, философский натурализм и чрезвычайный вкус к искусствам. Ренессанс, согласно Буркхардту, был поэтому эпохой рождения новой культуры, противоположной культуре средневековой, и в этом состоит ее важная роль. «Мы должны установить… в качестве существенного момента, — пишет Буркхардт, — что не возрожденная античность сама по себе, а соединенная вместе с новым итальянским духом привлекала к себе весь западный мир». Возрождение античности, таким образом, дало понятие Ренессанса всей эпохе, которая все же намного сложнее, поскольку в ней действительно происходит синтез нового духа, появившегося в Италии, с самой античностью, и в то же время этот дух, разрушая окончательно средневековье, открывает современную эпоху. Такая интерпретация характерна для нашего века, многое из этого принято, что-то опровергнуто, и кое-кто даже выдвинул сомнения, представляет ли Возрождение историческую реальность или это всего лишь изобретение и построение историографии XIX века. Среди различных характеристик, считающихся типичными для Возрождения, оказались также и такие, которые можно найти в средние века. Как следствие отрицалась ценность традиционных параметров, согласно которым долгое время различали средневековье и Возрождение. Но равновесие было быстро восстановлено на более твердой основе. Термин «Ренессанс» не может считаться изобретением историков XIX века по той простой причине, что гуманисты явно использовали (настойчиво и вполне сознательно) такие выражения, 10 Гуманизм и Возрождение как: воскрешать, возвращать блеск древностям, обновлять, дать новую жизнь, возродить древний мир и т. д. Они противопоставляли новую эпоху света, в которую они жили, средневековью как периоду темноты и невежества. Но для начала приведем три документа из многочисленных свидетельств той эпохи. Лоренцо Валла пишет о латинском языке: «Итак, велико таинство латинского языка, без сомнения, божественного, сила которого при чужеземцах, варварах, врагах благоговейно сохранялась в течение многих веков, и то, что мы — римляне, без скорби должно радовать и прославлять нас перед миром. Мы потеряли Рим, потеряли царство, потеряли господство; но не по нашей вине, а по вине времени, однако еще более удивительно господство наше в значительной части мира […] поскольку Рим господствует там, где господствует язык романский […]. Печален век утекший, ибо беден умами учеными, тем более должны удовлетворить нас времена наши, и если постараемся, то быстро обновим язык Рима и с ним все науки и сам город». Христофор Ландино так описывает работу, предпринятую Поджо Браччолини над вновь открытым классическим наследием: «И для раскопок предметов старины и памятников древности, чтобы не оставлять их на разграбление, он смело отправился к варварским народам искать города, спрятанные в горах. Его стараниями вернулся к нам Квинтилиан, самый ученый среди риторов; божественные поэмы Силия зазвучали на итальянском языке. Мы умеем возделывать различные культуры, и это заслуга Колумеллы. И после долгого времени возвращается родине и согражданам Лукреций. Эвридика следует за своим супругом, чтобы вернуться снова в черную пропасть; Поджо, напротив, невредимыми извлекает людей из тумана к вечному ясному свету. Варварская рука опрокинула черную ночь на славу ритора, поэта, философа, ученого, крестьянина; Поджо сумел извлечь их с достойным удивления искусством из мрака забвения». Джорджио Вазари выразительно говорит о возрождении живописи и скульптуры из «ржавых» средних веков, из грубости и несоразмерности и о повороте к совершенству современной манеры. Становится ясным, что историографы XIX века не ошибались в этом пункте. Но мнение о варварском средневековье как об эпохе мрака и темноты безусловно было ошибочным. Историографическое значение термина «Возрождение» 11 Люди Возрождения понимали собственную новаторскую миссию нести свет, который разгоняет тьму, что вовсе не означает «исторически», что сначала, до этого света, была темнота, скорее (если следовать метафоре) был просто другой свет. Большое достижение историографии нашего века заключается в том, что средневековье показано как эпоха высокой цивилизации, вызванной к жизни брожением умов различного рода, почти полностью неизвестных историкам XIX века. Поэтому собственно возрождение, которое составляет своеобразие эпохи Ренессанса, не является движением цивилизации против дикости, культуры против бескультурья и варварства, знания против незнания; это скорее проявление другой цивилизации, другой культуры, другого знания. Но для того, чтобы это стало вполне понятным, необходимо остановиться более подробно на концепции Возрождения. Самый значительный вклад (хотя в некоторых аспектах и односторонний) внес Конрад Бурдах в фундаментальной работе под названием «От средневековья к реформе» (11 томов опубликовано в Берлине между 1912-м и 1939 годами), в которой показано с религиозной точки зрения происхождение идеи Возрождения, понятой как обновление к новой духовной жизни. Таким образом, о Возрождении следует говорить как о более высокой форме жизни, восстановлении того, что составляет своеобразие человека. Старая цивилизация, которую люди Возрождения хотели вызвать к жизни, должна была стать пригодным инструментом «обновления». Поэтому гуманизм как Ренессанс в исходном намерении людей того времени «имел склонность не к собиранию старых руин, но к новому строительству согласно новому проекту. Они не стремились вдохнуть жизнь в умершую цивилизацию —  — они хотели новой жизни». Бурдах, кроме того, ясно показал, что Ренессанс имел корни в идее возрождения римского государства, жившей в средние века, а также в идее возрождения национального духа и веры, носителем которой в Италии активнее всех выступал Кола ди Риенцо, чей политический проект религиозного возрождения стал проектом исторического возрождения Италии. Кола ди Риенцо является, таким образом, самым знаменитым предшественником (вместе с Петраркой) итальянского Возрождения. Бурдах пишет: «Риенцо, вдохновленный политической идеей Данте, провозгласил как пророк настоятельную потребность национального возрождения Рима и единой Италии». Целью его усилий 12 Гуманизм и Возрождение было обновление и реформирование Италии, Рима, а потом и всего христианского мира». «Возрождение» и «реформа» становятся взаимопроникающими и составляющими одно неделимое целое образами: «Можно сказать, что в этих двух образах воссоздана мистическая концепция воскрешения, которую можно найти и в древней языческой, и в христианской литургии». Остается разрушить тезис о том, что Ренессанс — время безбожия и язычества. На этом пункте настаивают не только Бурдах, но также и многие другие ученые. Ф. Вальцер, например, пишет: «Старое утверждение, согласно которому Ренессанс безразличен к религии, было абсолютно ошибочным по отношению к развитию движения в целом»; и далее: «Язычество Возрождения в тысячах форм, в литературе, искусстве, народных праздниках и так далее было элементом исключительно внешним, формальным, обусловленным модой». Таким образом, Ренессанс представлял собой грандиозное явление духовного «восстановления» и «реформы», в которой возвращение к античности означало оживление источников, т. е. возвращение к подлинному. Становится понятным стремление к подражанию античности, ибо это самый эффективный стимул самовосстановления. Таким образом, гуманизм и Ренессанс, как полагал Бурдах, «являются двумя сторонами единого явления». Тезис этот, касающийся Италии, Эудженио Гарэн блестяще подтвердил посредством новых документов и со множеством доказательств различного рода. Следует считать, что Ренессанс есть возрождение нового духа, который пользовался гуманитарными знаниями в качестве инструмента. Гуманизм остался только лишь явлением литературы и риторики, когда угас новый животворящий дух. Вот страница Гарэна, где концепция идентичности гуманизма и Ренессанса, вдохновленная Буркхардтом, основательно аргументирована: «Дать себе отчет возможно, только если поместить себя в центре этой живой связи «обновление — гуманизм», и, возвращаясь к рассмотрению этой гуманистической литературы, мы тем самым действительно углубим точку зрения относительно филологии Ренессанса. Чтобы выйти к истине, путь к ней нужно спрашивать у античности. Это, впрочем, сформулировано уже Салютати в его произведении «О Геркулесе», где функция поэзии состоит в более глубоком погружении в духовный мир, с тем чтобы обрести новую Хронологические границы и существенные характеристики 13 действительность. Поэзия, если она является истинным искусством какой бы она ни была, языческой или христианской, возвращает человека к себе, преобразовывает его и обращает к новым планам действительности, делает его чутким к миру явлений». Если гуманизм понимать как миссию очеловечивания посредством гуманистической литературы, совершенствующей человеческую природу, тогда он совпадает с обновлением духа человеческого. Поэтому гуманизм и Ренессанс являются двумя сторонами одного явления.

Хронологические границы и существенные характеристики гуманистико- возрожденческого периода

С точки зрения хронологии гуманизм и Возрождение полностью занимают два века — XV и XVI. Пролог, как уже было показано, начинается уже с XIV века, главным образом с Кола ди Риенцо (чье творчество достигает кульминации в середине XIV века) и с личности Франческо Петрарки (1304 — 1374). Эпилог приходится на начало XVII века. Кампанелла был последним представителем эпохи Возрождения. Традиционно говорили о XV столетии как о времени гуманизма и о XVI столетии как времени настоящего Ренессанса. Однако невозможность концептуально различать гуманизм и Ренессанс делает некорректным это хронологическое различение. Если принимать во внимание философское содержание, то окажется (как увидим далее), что в XV веке преобладает интерес к человеку, в то время как мысль XVI века распространяется также и на природу. В этом смысле, если, из соображений удобства, хотят увязать с гуманизмом преимущественно тот аспект мысли эпохи Возрождения, который имел своим предметом человека, а с Ренессансом — всю природу, то это делать можно, но со многими оговорками и с большой осторожностью. Конечно, в любом случае «Ренессанс» считается историографическим наименованием всей общественной мысли XV и XVI веков. Напомним, наконец, что явления поверхностного подражания, филологизм и грамматизм как признаки начинающегося распада эпохи Ренессанса присущи не XV, а XVI веку.

Что касается отношения между средневековьем и итальянским Возрождением, нужно сказать, что наука сегодня не поддерживает ни тезис о разломе между двумя периодами, ни тезис о непрерывности. Правильным будет третий тезис. Теория разлома допускает оппозицию двух периодов; теория непрерывности постулирует существенную однородность. Но между понятиями противоречия и однородности существует понятие «различия». Говоря, что эпоха Возрождения является периодом, отличным от средневековья, можно не только различать и противопоставлять две эпохи, но и легко определить их связи и точки касания, с большей свободой критики в деле их спецификации. С этой позиции может быть легко решена другая проблема. Открывает ли Ренессанс современную эпоху? В теории «разлома» между Ренессансом и средневековьем предполагался положительный ответ на этот вопрос. Теория «непрерывности» давала, напротив, отрицательный ответ. Считать началом современного периода научные революции и вести отсчет с Галилея с точки зрения истории мысли кажется более корректным. Эпоха модерна победила в силу этой грандиозной революции и следствий, которые она вызвала на всех уровнях. Первый «современный» философ в этом смысле — Декарт (и частично Бэкон), как мы рассмотрим позже подробнее. Таким образом, Ренессанс представляет собой период, отличный и от средних веков, и от современности. Естественно, что как в средневековье уходят корни Ренессанса, так, в свою очередь, в Ренессанс прорастают корни современного мира. Можно даже говорить, что завершение Ренессанса было ознаменовано той же научной революцией; революция означает конец, а не суть Ренессанса, указывая на его верхний предел, и совсем не выражает общий мягкий духовный климат. Остается теперь рассмотреть более конкретные отличия Ренессанса от средневековья и от современного периода, посредством рассмотрения отдельных идей и мыслителей. Но прежде всего необходимо указать на один из самых, может быть, типичных аспектов мысли эпохи Возрождения. Возвращаются к жизни греческие и восточные учения, обращаются к магии и теургии, распространившимся в некоторых письменных источниках, которые в поздней античности приписывали античным богам или пророкам. В действительности же эти источники были фальсифицированы, но люди эпохи Ренессанса принимали их за подлинные. Они имели последствия огромной важности (как выяснилось, главным образом в исследованиях последних десятилетий).

Образ жизни и идеалы гуманистов

Гуманистические занятия, как правило, оставались частным делом гуманистов, их увлечением, не являясь их профессией, хотя они и приносили репутацию, а вследствие неё и подарки от меценатов.

Ренессансные гуманисты представляли собой неформальную группу единомышленников, которых отличало внутреннее содержание, а не официальный род деятельности. Гуманистами становились представители совершенно разных слоев, состояний и профессий. Хотя некоторые из гуманистов были членами старых цехов и корпораций, то, что их объединяло, не имело к этому отношения: «местом их встреч служили загородная вилла, монастырская библиотека, книжная лавка, дворец государя или просто частный дом, где уютно разговаривать, перелистывать рукописи, разглядывать античные медали. В подражание древним они начали называть свои кружки академиями». (например, Платоновская академия в Кареджи). Баткин отмечает, что по-видимому, гуманисты были первые в европейской истории интеллигенты; другие исследователи соглашаются, что «появление той категории лиц, которую впоследствии стали именовать гуманистами, в сущности, положило начало процессу возникновения в эту эпоху светской интеллигенции»[8]. Объединяющим признаком для кружка гуманистов служила исключительно духовная общность, остававшаяся при этом слишком широкой и не связанной с материальными интересами; «грань между гуманизмом как умонастроением и как деятельностью условна».Верджерио указывает, что гуманизм — это не профессия, а призвание, и обличает людей, обратившихся к словесности ради денег и почестей, а не ради учености и добродетели.

Важной составляющей studia humanitatis в представлениях гуманистической среды был «досуг» (otium, ozio), заполненный высокими занятиями, сладостный и отрадный, всегда противопоставляемый службе и различным деловым обязанностям (negotium, ufficio). Свобода распоряжаться своим временем и собой — предварительное условие для того, чтобы стать гуманистом. Лоренцо Валла перечисляет пять важных условий, необходимых для учёных занятий:

  1. «Общение с образованными людьми» (litteratorum consuetudo)
  2. «Изобилие книг»
  3. «Удобное место»
  4. «Свободное время» (temporis otium)
  5. «Душевный покой» (animi vacuitas), особая «пустота, незаполненность, высвобожденность души», делающая её готовой к наполнению ученостью и мудростью.

Гуманисты возрождают философию эпикуреизма, пропагандирующую наслаждение — но в первую очередь духовное, а не чувственное (Козимо Раймонди, «Защита Эпикура», к. 1420-х; Лоренцо Валла, диалог «О наслаждении (Об истинном и ложном благе)», 1433). Типичная идея Возрождения — questa dolcezza del vivere («эта сладость жизни»).

При этом существовала концепция о тесной связи идеалов созерцательной жизни (vita contemplativa) и активной (vita activa), причём последняя должна была быть направлена на благо общества. Гуманисты-учёные ощущали себя педагогами (Пьер-Паоло Веджерио, Гуарино Веронезе,Витторино да Фельтре) и считали своей главной задачей воспитывать совершенного человека, который благодаря гуманитарному образованию может стать идеальным гражданином. Науки изучаются для того, чтобы сделать людей свободными. В к. XIV — нач. XV вв. Колуччо Салутати и Леонардо Бруни выдвинули новый, близкий флорентийцам, идеал гражданской жизни (vita civile), в которой классическая образованность становилась неотделима от активной политической деятельности на благо республики — см. Гражданский гуманизм. Североитальянские гуманисты, жившие в монархиях, представление о совершенном гражданине более ассоциировали с идеалом совершенного государя, также они вырабатывают идеал послушного ему придворного.

13. Повседневная культура французского королевского двора XVII века (по Н. Элиасу)

Придворное общество: Исследования по социологии короля и придворной аристократии, с Введением: Социология и исто­рия / Пер. с нем. А.П. Кухтенкова, К.А. Левинсона, А.М. Перлова, Е.А. Прудниковой, А.К. Судакова. — М.: Языки славянской культуры, 2002. — 368 с. — (Studia historica).

I. Введение: Социология и история

1. Двор правителя в государствах эпохи «старого порядка» (ancien regime) и то своеобычное социальное образование, которое возникало при каждом таком дворе — придворное общество, — представляют собой богатое поприще для социологических исследований. В абсолютных мо­нархиях, где роль сословно-представительных учреждений в управлении была сведена к минимуму, двор монарха соединял в себе, как и на более ранних этапах развития государства, когда централизация еще не достиг­ ла такой степени, функцию домохозяйства всей августейшей семьи с функцией центрального органа государственной администрации, с функцией правительства. Личные и профессиональные задачи и отно­шения высших лиц государства еще не были так строго и недвусмыслен­ но разделены и специализированы, как позднее в индустриальных наци­ональных государствах. В последних органы общественного контроля — парламенты, пресса, суды, конкурирующие в публичной политике пар­тии — во все большей степени вынуждают произвести относительно строгое разделение личных и служебных дел, и это касается даже самых могущественных персон в государстве. В династических же монархиях с их придворными элитами обычным делом было более или менее ярко проявленное единство дел личных и служебных или профессиональных, а мысль о том, что их можно или нужно разделять, возникала лишь эпи­зодически и в зачаточной форме. Такое разделение не диктовалось об­щепринятым служебным или профессиональным этосом, а возникало в лучшем случае из чувства личной обязанности более могущественному человеку либо из страха перед ним. Семейные отношения (привязан­ность или соперничество), личная дружба и личная вражда были в чис­ле обычных факторов, влиявших на правительственные и прочие офи­циальные дела. Поэтому социологические исследования придворного общества с определенной стороны проливают свет на раннюю стадию развития европейских государств.

Разумеется, дворы и придворные общества как центральные социальные фигурации государства существовали не только в истории евро­пейских стран. В тех ведших завоевательную политику или, наоборот, стоявших перед угрозой завоевания крупных государствах доиндустриального периода, в которых управление обществом с развитым разделе­нием труда осуществлялось по всей территории из единого центра, во­ обще заметна сильная тенденция к тому, чтобы в одной-единственной социальной позиции — позиции монарха — концентрировать власть, да­леко превосходящую по силе власть, которой пользовались обладатели всех прочих социальных позиций. И там, где это имело место, — в цент­рализованных великих государствах античного мира, в Китае, в Индии, в предреволюционной Франции нового времени — повсюду двор монар­ха и общество придворных образовывали могущественную и пользовав­шуюся большим престижем элиту. Двор правителя и придворное общество суть, таким образом, специ­фические социальные фигурации, которые нуждаются в изучении не меньше, чем города или фабрики. Исследований и источников об отдель­ных дворах имеется несметное множество. Не хватает социологических исследований. Сколько ни занимались социологи феодальными или инду­стриальными обществами, придворное общество, которое — по крайней мере в истории Европы — возникает из первого и гибнет в последнем, бы­ло оставлено ими практически совершенно без внимания.

2. Развитие придворного общества, без сомнения, связано с нарас­тающей централизацией государственной власти, с растущей монопо­лизацией двух главных источников власти всякого суверена: собирае­мых со всего общества податей — «налогов», как мы их называем, — а так­ же военной и полицейской власти. Но до сих пор редко ставится и по­ тому остается нерешенным важнейший вопрос динамики общественно­го развития — вопрос о том, как и почему на определенной фазе разви­тия государства образуется такая социальная позиция, в руках обладате­ля которой концентрируется чрезвычайная по своим возможностям власть. Чтобы осознать значение этого вопроса, нужно несколько пере­ строить восприятие, перейдя от исторического к социологическому видению проблемы. Первое высвечивает отдельных индивидов, т. е. в данном случае того или иного короля как человека, второе же — кроме этого еще и общественные позиции, т. е. в данном случае позицию ко­ роля в ее эволюции. В обществах на этой стадии развития, в династиче­ских государствах, можно неоднократно наблюдать, что, даже когда конкретного обладателя этой позиции единовластного монарха — а то и целую династию — умерщвляют или изгоняют с трона, от этого нимало не изменяется характер общества как династического государства, в ко­ тором правят автократические властители либо их представители. Сверженного или умерщвленного короля заменяет обыкновенно дру­гой король, изгнанную династию — другая династия. Только с ростом ин­дустриализации и урбанизации обществ уменьшается (с некоторыми колебаниями) та регулярность, с которой на место свергнутого сувере­на или отрешенной от власти династии рано или поздно встает другая династия, другой наследственный государь с такой же полнотой власти. Существовала определенная фигурация взаимозависимых индивидов, делавшая не только возможным, но, по всей видимости, и необходи­мым такой порядок, при котором одна-единственная семья или ее пред­ставители на протяжении веков или тысячелетий неизменно правили многими тысячами людей, без какой-либо возможности контроля. Во­прос о том, какова была природа этой специфической социальной фи­гурации, есть, следовательно, один из главных вопросов, с которыми мы сталкиваемся при социологическом исследовании придворного об­щества. Но если мы спрашиваем, как было возможно, чтобы на опреде­ленной фазе развития организованных в государства обществ вновь и вновь воссоздавалась общественная позиция неограниченного монар­ха, которую мы обозначаем словами «император» или «король», то им­плицитно мы тем самым спрашиваем одновременно и почему эта пози­ция в наши дни постепенно исчезает.

3. В представленных здесь исследованиях обстоятельно разбирается придворное общество только одной определенной эпохи. Но социологи­ческое исследование социальных институтов этой эпохи не будет пред­ тавлять никакого интереса, если не иметь в виду, что придворные обще­ства можно найти во многих государствах на протяжении длительной фа­зы общественного развития и что задача социологического исследова­ния одного-единственного придворного общества включает в себя разра­ботку моделей, которые позволят сопоставлять различные придворные общества. Только что поставленный вопрос — какая состоящая из взаимо­зависимых людей фигурация позволяла отдельным индивидам и незначи­тельному кругу их помощников удерживать кормило власти в руках своих и своей династии, зачастую весьма продолжительное время, осуществляя более или менее неограниченную власть над подавляющим большинст­вом подданных? — сам по себе уже указывает на то, что даже исследование одного уникального придворного общества может внести вклад в прояс­нение всеобъемлющих социологических проблем общественной динами­ки. Как мы увидим в дальнейшем, власть каждого данного правителя да­ же в эпоху так называемого абсолютизма отнюдь не была такой неогра­ниченной и абсолютной, как ее представляет выражение «абсолютизм». Даже король-солнце Людовик XIV, которого часто приводят как пример монарха, определявшего все и правившего абсолютно и неограниченно, оказывается при более внимательном рассмотрении человеком, кото­рый в силу своего королевского положения был включен в весьма специ­фическую сеть взаимозависимостей. Сферу своей власти он мог сохра­нить только при помощи очень тщательно выверенной стратегии, кото­рую диктовала ему своеобразная структура придворного общества в уз­ ком и общества в целом — в более широком смысле. Без социологическо­го анализа специфической стратегии, с помощью которой, например, Людовик XIV сохранял постоянно находившуюся под угрозой свободу ма­невра в позиции короля, и без разработки модели той особой фигурации людей, перед лицом которой индивид, находившийся в этой позиции, мог и должен был играть по определенной стратегии, если не хотел про­ играть в большой игре, мы не сможем ни понять, ни объяснить поведе­ние того или иного властителя

Тем самым немного проясняется соотношение между постановкой проблемы у социолога и у историка. При том что в силу господствую­щих привычек мышления социологическое исследование легко может быть ошибочно понято как исследование историческое, такое проясне­ние может оказаться небесполезным. Историческая постановка вопро­са, как достаточно часто подчеркивают, предусматривает внимание прежде всего к уникальным событийным рядам. Если историк занимает­ся французским двором XVII и XVIII веков, то в центре проблематики находятся деяния и черты характера определенных индивидов, и в осо­бенности — самих королей.

……

14. Гуманизм и реформация в культуре Северного Возрождения

Культура Возрождения (Ренессанс) составила не слишком долгую эпоху. В Италии, где эта культура возникла впервые, она продолжалась три столетия — с XIV по XVI в. А в остальных европейских странах и того меньше — XV-XVI вв. Что же касается других стран и континентов, то там наличие эпохи Возрождения представляется по меньшей мере проблематичным. Тем не менее некоторые отечественные ученые, в частности известный востоковед Н.И. Конрад, выдвигают идею всемирного Возрождения.

Эта идея имеет поддержку и в самих восточных странах. Так. китайские ученые разрабатывают концепцию, согласно которой в Китае была не одна, а четыре эпохи Возрождения. Имеются также сторонники индийского Возрождения. Однако выдвигаемые при этом аргументы и доказательства не являются достаточно обоснованными и убедительными. То же самое можно сказать о Возрождении в России: некоторые авторы настаивают на его существовании, но их доводы вызывают сомнения. Культура Ренессанса не успела сложиться даже в Византии. В еще большей степени это относится к России.

В социально-экономическом и политическом отношениях, а также хронологически эпоха Возрождения в целом остается в границах Средневековья, в рамках феодализма, хотя и с этой точки зрения она во многом является переходной. Что же касается культуры, то здесь Возрождение действительно составляет совершенно особую, переходную эпоху от Средневековья к Новому времени.

Само слово «ренессанс» означает отказ от средневековой культуры и возвращение, «возрождение» культуры и искусства греко-римской античности. И хотя термин «возрождение» получил широкое хождение позднее, в начале XIX в., сами реальные процессы имели место гораздо раньше.

Итальянский феномен возникновения новой культуры не был случайностью, а обусловливался особенностями итальянского феодализма. Гористая местность Северной и Средней Италии не позволяла создавать крупные земельные владения. Страна к тому же не имела постоянной королевской династии, не являлась единой и централизованной, но была раздроблена на отдельные города-государства.

Все это способствовало более раннему (X-XI вв.), чем в других странах, и более быстрому росту городов, а вместе с ними — росту и усилению роли пополанов, т.е. торгово-ремесленных слоев, которые в борьбе с феодалами уже в XIII в. к своему экономическому господству добавили и политическую власть во Флоренции, Болонье, Сиене и других городах.

В результате создавались благоприятные условия для возникновения и развития элементов капитализма. Именно нарождавшийся капитализм, нуждавшийся в свободной рабочей силе, ускорял разрушение системы феодальных отношений.

К сказанному следует добавить то, что именно в Италии сохранилось многое от римской античности, и прежде всего язык древности — латынь, а также города, деньги и т.д. Сохранилась память о величии далекого прошлого. Все это и обеспечило Италии первенство в создании новой культуры.

Утверждению и развитию культуры Возрождения способствовали и многие другие события и явления. К их числу в первую очередь относятся великие географические открытия — открытие Америки (1492), открытие морского пути из Европы в Индию (XV в.) и т.д., — после которых уже нельзя было смотреть на мир прежними глазами. Огромное значение имело изобретение книгопечатания (середина XV в.), положившего начало новой, письменной культуре.

Формирование культуры Возрождения являлось прежде всего ответом на глубокий кризис средневековой культуры. Поэтому основными ее чертами являются антифеодальная и антиклерикальная направленность, явное преобладание светского и рационального начала над религиозным. Религия при этом не устраняется и не исчезает, она во многом сохраняет свои ведущие позиции. Но ее кризис означал кризис самого фундамента средневековой культуры. Кризис католицизма оказался настолько серьезным, что в нем возникло мощное движение Реформации, которое привело к его расколу и появлению в христианстве нового направления — протестантизма.

Однако главным и наиболее существенным в культуре Возрождения является гуманизм.

Основателем гуманизма и всей ренессансной культуры стал итальянский поэт Франческо Петрарка (1304−1374). Он первым заговорил о повороте культуры к Античности, к Гомеру и Вергилию. Петрарка не отвергает христианство, но оно предстает у него переосмысленным, очеловеченным. Поэт весьма критически смотрит на схоластику, осуждает ее за подчиненность теологии, за пренебрежение к проблемам человека.

Петрарка всячески подчеркивает значение гуманитарных наук и словесных искусств — поэзии, риторики, литературы, этики, эстетики, которые помогают нравственному и духовному совершенствованию человека, от развития которых зависит успех новой культуры. Концепция Петрарки получила дальнейшее развитие у его последователей — Колюччо Салютати, Лоренцо Валлы, Пико делла Миран доллы и др.

Ярким представителем гуманизма был французский философ Мишель Монтень (1533−1592). В своем труде «Опыты» он дает ироническую и язвительную критику схоластики, демонстрирует блестящие образцы светского свободомыслия, провозглашает человека высшей ценностью.

У английского писателя и политика Томаса Мора (1519−1577) и итальянского философа и поэта Томазо Кампанеллы (1568−1639) идеи гуманизма составляют ядро их концепции утопического социализма. Первый излагает их в своей знаменитой «Утопии», а второй — в не менее знаменитом «Городе Солнца». Оба считают, что достойная человека жизнь должна строиться на принципах разума, свободы, равенства, братства и справедливости.

Эразм Роттердамский (1469−1536) — богослов, филолог, писатель — стал главой христианского гуманизма. Он выступил с идеей возрождения идеалов и ценностей раннего христианства, «возврата к истокам» во всех областях жизни. В своей сатире «Похвала глупости» и других произведениях он изобличает пороки современного ему общества, высмеивает лицемерие, невежество, пошлость и тщеславие мира духовенства.

Эразм Роттердамский стремился восстановить «евангельскую чистоту» христианства, сделать его подлинно человеческим, оплодотворить его античной мудростью и соединить с новой гуманистической светской культурой. Наиболее значимыми для него ценностями выступают свобода и разум, умеренность и миролюбие, простота и здравый смысл, образованность и ясность мысли, терпимость и согласие. Войну он рассматривай как самое страшное проклятие человечества.

При всем своеобразии возникших течений и концепций гуманизма между ними имеется много общего. Все они покоятся на антропоцентризме, согласно которому именно человек является центром и высшей целью мироздания. Можно сказать, что гуманисты возродили концепцию Сократа, а также знаменитую формулу другого греческого философа — Протагора: «Человек есть мера всех вещей. Существующих — в том, что они существуют. Несуществующих — в том, что они не существуют».

Если для религиозного Средневековья человек — это «тварь дрожащая», то гуманисты Возрождения не знают предела в возвышении человека, сближая и уравнивая его с Богом. Николай Кузанский называет человека «вторым богом». Если первый Бог властвует на небе, то второй — на земле.

Вместо веры в Бога гуманизм провозглашает веру в человека и его развитие. Человек определяется как совершенное существо, наделенное безграничными способностями и неисчерпаемыми возможностями. У него есть все необходимое и достаточное, чтобы быть творцом своей судьбы, ни к кому не обращаясь за помощью, полностью полагаясь на самого себя.

Гуманисты также провозгласили веру в разум человека, в его способность познать и объяснить окружающий мир без обращения к Божьему промыслу. Они отвергли притязания теологии на монопольное обладание истиной, выступили с критикой прежней роли религиозных догм и авторитетов в деле познания.

В противоположность средневековой морали, которая обещала человеку лучшую жизнь в потустороннем мире, гуманизм объявил земную жизнь человека высшей ценностью, возвеличил земное предназначение человека, утвердил его право на счастье в реальном посюстороннем мире.

Гуманисты отвергли религиозную концепцию человека как «раба Божьего», лишенного свободы воли, нормами поведения которого являются безропотное смирение, покорность судьбе, безусловное подчинение Божественной воле и благодати. Они возродили античный идеал свободной, творческой, активной, всесторонне и гармонически развитой личности. Не грехопадение и искупление составляют смысл человеческого бытия. А деятельная, активная, трудовая жизнь, являющаяся безусловной ценностью. Любой труд — будь то земледелие, ремесло или торговля, любое приумножение богатства — получает у гуманистов самую высокую оценку.

Гуманисты возродили аристотелевское понимание человека как «политического животного» и пошли гораздо дальше в этом направлении. Они в полной мере осознали социальный характер человека и его бытия. Христианское равенство перед Богом они дополнили равенством перед законом. Гуманисты активно выступили против существующей жестокой социально-сословной иерархии, против сословных привилегий. Начиная с Петрарки, они стали все сильнее критиковать праздный «образ жизни знатных», противопоставляя ему трудовой образ жизни третьего сословия.

Гуманизм — особенно итальянский — выступил против религиозного аскетизма, требующего от человека самоограничения во всем, подавления чувственных желаний. Он возродил античный гедонизм с его прославлением удовольствия и наслаждения. Жизнь должна доставлять человеку не муки и страдания, но радость бытия, удовлетворение, удовольствие, веселье и наслаждение. Жизнь сама по себе является счастьем и блаженством. Чувственная, физическая любовь перестает быть греховной и низменной. Она включается в число самых высокий ценностей. Великий Данте в своей «Божественной комедии» воспевает и прославляет всякую любовь, включая греховную.

Гуманистическая культура создала не только новое понимание человека, но и новый взгляд на природу. В Средние века на нее смотрели религиозными глазами, она воспринималась весьма скептически, как источник скверны и соблазна, как то, что отделяет человека от Бога. Гуманизм Возрождения возвращается к античным идеалам в толковании природы, определяющим ее как основу и источник всего существующего, как воплощение гармонии и совершенства.

Петрарка видит в природе живое и разумное существо. Она для него — любящая мать и воспитательница, «естественная норма» для «естественного человека». В человеке все от природы, не только тело, но и разум, и добродетель, и даже красноречие. В искусстве природа рассматривается как источник красоты или же как сама красота. Л. Альберти — итальянский архитектор и теоретик искусства, представитель Раннего Возрождения — говорит о близости языка искусства и языка природы, определяет художника как великого подражателя природы, призывает его следовать природе «глазом и умом».

Реформация и рождение протестантизма

Эпоха Возрождения вызвала глубокие изменения во всех областях культуры и прежде всего в религии. Как уже отмечалось выше, кризис католицизма привел к возникновению в начале XVI в. широкого движения Реформации, результатом которого явился протестантизм — третье направление в христианстве. Однако признаки серьезного неблагополучия в католицизме отчетливо проявились задолго до Реформации. Главной причиной тому являлось то, что католическое духовенство и папство не устояли перед искушением материальных благ.

Церковь буквально утопала в роскоши и богатстве, она потеряла всякую меру в своем стремлении к власти, обогащению и к расширению земельных владений. Для обогащения использовались всякого рода поборы, которые оказывались особенно разорительными и невыносимыми для северных стран. Совершенно непотребный вид приобрела торговля индульгенциями, т.е. отпущением грехов за деньги.

Все это вызывало растущее недовольство и нарекания в адрес клира и папства. Примечательно, что Данте в своей «Божественной комедии» — еще на заре Возрождения — поместил двух пап, Николая III и Бонифация VIII, в ад, в огнедышащую яму, считая, что ничего лучшего они не заслуживают. Осознанию кризисного состояния католицизма способствовала творческая деятельность Эразма Роттердамского. Французский философ П. Бейль справедливо назвал его «Иоанном Крестителем» Реформации. Он действительно идейно подготовил Реформацию, но не принял ее, поскольку та. по его мнению, для преодоления Средневековья использовала средневековые же способы.

Необходимость реформирования христианства и Церкви понимали и сами служители культа, но все их попытки в этом направлении не увенчались успехом. В результате они получили мощное движение Реформации и раскол католицизма.

Одним из первых предшественников Реформации стал английский священник Джон Уиклиф (1330−1384), выступивший против права Церкви на владение землей, за ликвидацию папства и отказ от ряда таинств и обрядов. Со сходными идеями выступил также чешский мыслитель Ян Гус (1371−1415), который требовал отменить торговлю индульгенциями, вернуться к идеалам раннего христианства, уравнять в правах мирян и духовенство. Гус был осужден Церковью и сожжен.

В Италии пионером реформаторских устремлений стал Дж. Савонарола (1452−1498). подвергавший папство суровой критике, изобличавший Церковь в ее стремлении к богатству и роскоши. Он также был отлучен от Церкви и сожжен. В Италии движение Реформации не получило широкого распространения, поскольку здесь притеснения и злоупотребления папства ощущались менее остро.

Главными фигурами Реформации являются немецкий священник Мартин Лютер (1483−1546) и французский священник Жан Кальвин (1509−1564), возглавившие бюргерско-буржуазное направление, а также Томас Мюнцер (1490−1525), возглавивший народное крыло Реформации, которое в Германии переросло в крестьянскую войну (1524−1526). В Нидерландах и Англии движение Реформации привело к буржуазным революциям.

Точной датой начала Реформации считается 31 октября 1517 г., когда Лютер прибил на дверях своей церкви в Виттенберге листок, содержащий 95 тезисов, направленных против торговли индульгенциями.

Реформация затронула не только торговлю индульгенциями, но и более фундаментальные вещи в католицизме. Она выступила с лозунгом о возврате к самим истокам христианства. С этой целью она провела сверку католического Священного предания со Священным писанием, Библией, сделав вывод, что Священное предание является грубым искажением изначального христианства. Церковь не только не имеет права продавать индульгенции, но и вообще отпускать грехи человека.

Библия не требует от согрешившего каких-либо искупительных пожертвований. Для его спасения нужны не пожертвования в пользу Церкви или монастырей, не «добрые дела», но искреннее раскаяние в содеянном и глубокая вера. Прощение личного греха, личной вины достигается через непосредственное, личное обращение к Богу. Никаких посредников при этом не требуется.

Рассматривая другие функции Церкви, сторонники Реформации приходят к мысли, что все они, как и само существование Церкви, противоречат Священному Писанию. Существование Церкви как религиозного института покоится на положении католицизма о делении верующих на священников и мирян. Однако необходимости такого института и деления нет в Библии, напротив там провозглашается принцип «всеобщего священства», всеобщего равенства людей перед Богом.

Именно этот принцип равенства восстанавливает Реформация. Служители Церкви не должны иметь какие-либо привилегии в отношениях с Богом. Претендуя на посредническую миссию между простым верующим и Богом, они посягают на право каждого непосредственно общаться с Богом, ибо. как утверждает Лютер, «каждый сам себе священник». На должность пастора может быть избран любой член общины.

В равной мере каждый верующий должен иметь возможность читать и толковать Священное Писание. Лютер отвергал исключительное право папы на единственно верное толкование Библии. Он по этому поводу заявляет: «Всем и каждому христианину подобает знать и обсуждать учение, подобает, и пусть будет проклят тот. кто на йоту суживает это право». Для этого он перевел Библию с латинского на немецкий язык, и по его примеру она была переведена на языки других европейских стран.

Отрицание Католической церкви обосновывалось также новым пониманием Бога. В католицизме Он воспринимается как нечто внешнее по отношению к человеку, некий небожитель, внешняя опора человека. Пространственный разрыв между Богом и человеком в известной мере допускал наличие между ними посредника, каковым и стала Церковь.

В протестантизме понимание Бога существенно меняется: из внешней опоры Он превращается во внутреннюю, находящуюся в самом человеке. Теперь вся внешняя религиозность становится внутренней, а вместе с этим все элементы внешней религиозности, включая Церковь, теряют свое прежнее значение. Так как божественное начало переносится внутрь человека, то от него самого зависит, как и насколько он сможет воспользоваться имеющимся в нем божественным даром.

Вера в Бога по сути выступает как вера человека в самого себя, ибо присутствие Бога переносится в него самого. Такая вера действительно становится внутренним делом человека, делом его совести, работой его души. Эта «внутренняя вера» является единственным условием и путем спасения человека.

Пересмотр места и роли Церкви в религиозной жизни повлек за собой отказ от многих обрядов, таинств и святынь. Были сохранены только те. которые строго соответствуют Писанию. В частности, из семи таинств осталось только два: крещение и причастие.

Реформация многими своими сторонами перекликается с гуманизмом Возрождения. Она также идет по пути возвышения человека, делая это, в определенном смысле, более трезво и осторожно. Гуманизм слишком щедро сближает человека с Богом, объявляет его «вторым богом», человеко-богом и т.д. Реформация поступает более осмотрительно. Она сохраняет христианский тезис об изначальной греховности человека. В то же время она наделяет его Божественным началом, Божественным даром и благодатью, которые открывают перед ним реальный путь к спасению.

Отсюда она всячески подчеркивает значение усилий самого человека, его личной веры, личного выбора, личной ответственности. Само спасение она объявляет личным делом человека. Как и гуманизм. Реформация способствовала усилению роли светского начала, мирской жизни. Лютер, в частности, отвергал монашество как высший образ служения Богу.

В то же время между Реформацией и гуманизмом имеются существенные различия. Главное из них касается отношения к разуму. Возвеличивая человека, гуманизм опирался прежде всего на бесконечные возможности человеческого разума. Его вера в человека покоилась на вере в его разум. Реформация смотрела на разум весьма критически. Лютер называл его «блудницей дьявола». Перу в Бога он объявлял недоступной и непостижимой для разума.

По-разному решались такие вопросы о соотношении человеческою и божественного, что проявилось в идейном споре между Лютером и Эразмом Роттердамским. Первый упрекал второго за то, что «человеческое значит для него больше, чем божественное». Лютер придерживался противоположной позиции.

Возникший из Реформации протестантизм включает в себя несколько течений: лютеранство, кальвинизм, англиканство, пресвитерианство, баптизм и др. Однако все они представляют собой религию. которая является удивительно простой, дешевой и удобной. Именно такая религия нужна была нарождавшейся буржуазии. Она не требует больших денег на строительство дорогих храмов и обслуживание пышного культа, что имеет место в католицизме. Она не отнимает много времени для молитв, паломничества к святым местам и других обрядов и ритуалов.

Она не стесняет жизнь и поведение человека соблюдением постов, выбором пищи и т.д. Она не требует каких-либо внешних проявлений своей веры. Чтобы быть в ней праведником, достаточно иметь веру в своей душе. Такая религия вполне устраивает современного делового человека. Не случайно Ж. Кальвин отмечал, что успех в профессиональной деятельности является признаком богоизбранности.

Утверждение новой религии шло с большими трудностями. Католицизм во главе с папством не мог смириться с тем, что терял контроль над значительной частью Германии, Франции, Швейцарии и всей Англией. Противостояние между старой и новой религиями привело во второй половине XVI в. к открытой религиозной войне с протестантизмом, получившей название Контрреформации, в которой особую роль сыграл Орден иезуитов, созданный Игнатием Лойолой (1491−1556).

Именно этот орден прославился таким печально знаменитым событием, как Варфоломеевская ночь, когда водном только Париже в ночь на 24 августа 1572 г. было убито более 2 тыс. протестантов-гугенотов, а по всей стране в течение последующих двух недель — около 30 тыс. протестантов.

Гонениям подвергались не только протестанты, но и гуманисты, произведения которых объявлялась запрещенными. Для этого был создан «Индекс запрещенных книг», куда были включены «Божественная комедия» Данте, «Декамерон» Боккаччо. «Об обращениях небесных сфер» Коперника и многие другие.

Благодаря Контрреформации, закончившейся в XVII в., Католической церкви удалось сохранить влияние в Италии, Испании, Франции, южных областях Германии и ряде восточноевропейских государств. Однако европейская культура была расколота на католическую и протестантскую.

18. Буржуа как социальный и культурный тип

Козлова Н. Социально-историческая антропология. Учебник. — М.: Ключ-С, 1998. — 156 с.

БУРЖУА: ЖИЗНЬ В МИРЕ ПРАКТИЧЕСКИХ АБСТРАКЦИЙ

«…я добровольно отказываюсь

от вечного покоя и вступаю

в неизвестность, таящую в себе,

возможно, самые ужасные кошмары

этого мира и ада!… Таков мой вклад, —

продолжала она, — в нашу общую

движимость-недвижимость».

Брэм Стокер. Граф Дракула

Буржуа так же, как и джентльмены, составляют пилотную социальную группу, в которой возникают непреднамеренные социальные изобретения. Эти изобретения имеют общецивилизационное значение и изменяют облик мира.

Буржуа — носитель нового габитуса. Он отличается от дворянина внешне. Войдем в зал Петербургского Эрмитажа, где находятся портреты Ван-Дейка. На одной стороне — аристократы в много цветных роскошных одеждах, украшенных кружевами и перьями. Это — кавалеры. На другой — купцы в серых и черных, наглухо застегнутых одеждах, скрывающих тело. Это «круглоголовые». Вторые рубили первым головы в Англии XVII в. В тела этих людей встроена разная социальность, разная общественная история групп, к которым они принадлежат. Буржуа — носители новых личностных образцов, нового мироотношения, новой ментальности. Тело буржуа маркировано значениями, отличными от тех, что окутывают, подобно паутине, тела крестьян и благородных. Однако обе группы — и дворяне и буржуа — привилегированные.

НОВЫЕ АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ КАЧЕСТВА

Социальное имя буржуа, бюргер происходит от слова Burg (нем.город). Буржуа, бюргеры — старые городские жители в Западной Европе. Будучи изначально городскими людьми, они не связаны с землей. Буржуа, бюргер — то же, что мещанин (от слова место — в смысле поселение городского типа). В русской культуре у слова мещанин отрицательные коннотации. С одной стороны, мещанин — человек, принадлежащий к ремесленно-торговому слою городского населения, с другой — человек с мелкими интересами, узким кругозором. Недаром при переводе западной социологической и художественной литературы бюргерский не передают словом мещанский.

Обратимся к тем постулатам жизнеотношения, которые обычно связываются с буржуа. Выявим те новации (способы деятельности и представления, способы социального маркирования), которые он привносит в общество.

Время-деньги. Это — представление, немыслимое в традиционном обществе. Напомню: осуждение ростовщичества производилось на том основании, что имеет место продажа времени, которым может распоряжаться только Бог. Деньги — абстрактное воплощение затраченного времени и труда. Выражение время-деньги вошло в словарь повседневного языка.

Связь богатства и праведности. В обществе средневековом богатство не имело ореола праведности и в принципе осуждалось.

Кредит — мерило добродетели. Джентльмен был вечно в долгах. Долги даже украшали его. В буржуазной среде идеальный человек — тот, кто заслуживает кредита. Точное соблюдение денежных обязательств и бережливость входят в перечень достоинств человека.

Усердие и трудолюбие. Можно, конечно, поставить вопрос: кто может быть трудолюбивее крестьянина? На это отвечаем, что в традиционном обществе праздничные дни объявлялись по любому поводу. Кроме того, в голову не приходило сколачивать состояние ежедневным трудом. Предпочтительными были другие пути: придворная служба, военная, получение наследства, рента, ростовщичество, алхимия, разбой. Рыцари и дворяне праздны, они, повторим еще раз, расточают. В случае буржуа речь идет о мирном приобретательстве.

Профессиональный долг — представление, незнакомое человеку традиционного общества.

Расчет, планирование — «жизнь с карандашом в руках», умение ставить цели и сознательно их достигать. М.Вебер называл это умение целерациональностью. Методизм как религиозный принцип подразумевает повседневный, неустанный самоконтроль за делом, телом и духом.

Сбережение денег и бережливость по отношению к вещам подчеркивают отличие буржуа от джентльмена. Благородные расточают и деньги, и вещи.

Телесная чистота и опрятность — новое социальное качество. Чистота телесная была выражением чистоты духовной. Выражение «голландская чистота» вошло в повседневный язык. Голландия — страна раннего капитализма. Буржуа обозначал собственное отличие от других чистым скромным домом. Аристократ выставлял пышность и расточительность напоказ, но чистота тела и дома не была для него способом социального маркирования. Буржуа противопоставлял изнеженности аристократии силу, крепость, здоровье.

Перечень добродетелей, которые Б.Франклин, один из «отцов американской демократии», приводит в своей автобиографии, — хорошая иллюстрация новых жизненных принципов.

  1. Воздержанность. Не ешь до отупения, не пей до опьянения.
  2. Молчаливость. Говори лишь то, что может послужить на пользу другим или тебе самому.
  3. Любовь к порядку. Пусть для каждой твоей вещи будет свое место; пусть для каждого твоего дела будет свое время.
  4. Решительность. Решай делать то, что должно; а то, что решил, выполняй неуклонно.
  5. Бережливость. Позволяй себе только те расходы, что принесут пользу другим или тебе самому; ничего не растрачивай попусту.
  6. Трудолюбие. Не теряй времени; всегда будь занят чем-нибудь полезным; отменяй все необязательные дела.
  7. Искренность. Не прибегай к пагубному обману; пусть мысли твои будут невинны и справедливы; а если говоришь, то пусть такими же будут и слова.
  8. Справедливость. Никогда не обижай людей, причиняя им зло или не делая добра, как велит долг.
  9. Умеренность. Избегай крайностей; не держи обиды за причиненное тебе зло, даже если думаешь, что оно того заслуживает.
  10. Чистоплотность. Не допускай ни малейшей грязи ни на себе, ни в одежде, ни в доме.
  11. Спокойствие. Не волнуйся из-за пустяков, из-за происшествий мелких либо неизбежных.
  12. Целомудрие. Похоти предавайся редко, единственно для здоровья или для продолжения рода; не допускай, чтобы она привела к отупению или к слабости, либо лишила душевного покоя или бросила тень на доброе имя твое или чье-либо еще.
  13. Кротость. Следуй примеру Иисуса и Сократа.

(«Автобиография» Б.Франклина. — М., 1988. — С. 29 — 30).

Названная совокупность новых качеств составляла новую разновидность экспрессивного порядка. Честь купца не похожа на честь дворянина-джентльмена. Обычай дуэли кажется буржуа смешным и раздражающим, а расточительный образ жизни вызывает осуждение. Буржуа не видит рациональности больших трат. Любовь к роскоши принимается постольку, поскольку стимулирует торговлю.

В «Советах молодому торговцу» Б.Франклин много говорит о пересчете времени на деньги и наоборот. Процитируем: «Помните, что время — это деньги. Если тот, кто может своим трудом зарабатывать в день десять шиллингов, пойдет гулять или полдня будет сидеть без дела, он не должен думать, что это единственный расход: на самом деле он тратит, или, скорее, бросает на ветер, еще шесть шиллингов… Помните, что деньги обладают способностью размножаться… Чем больше денег, тем больше они производят при каждом обороте… Тот, кто уничтожает одну крону, уничтожает все, что она могла произвести — десятки фунтов…».

В «Необходимых советах тем, кто хотел бы стать богатым» Б.Франклин писал: «За 6 фунтов вы можете пользоваться ста фунтами при условии, если вас знают как человека благоразумного и честного. Тот, кто зря тратит четыре пенса в день, в год тратит больше шести фунтов, что составляет проценты за пользование ста фунтами. Критики Франклина передразнивали, предлагая иной вариант этого афоризма: «Из скота делают сало, из людей — деньги».

На произведения Б.Франклина недаром ссылаются все исследователи, работавшие над проблемой генезиса капитализма, ибо в них сосредоточены те новации, которые приносит на историческую сцену буржуа.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЧЕЛОВЕКА И КАПИТАЛИЗМА

Случай Б.Франклина», с которого началось наше изложение — в центре всех исследований духа (или этоса) капитализма. И знаменитые немецкие социологи М.Вебер и В.Зомбарт, и французский историк Ф.Бродель рассматривают взгляды Б.Франклина. В трудах этих ученых предпринимается попытка решения вопроса, который никогда не исчезает из поля социологического объяснения. Что было раньше: явление или дух его?

Для М.Вебера основной является проблема призвания, проблема божественной легитимации (оправдания) мирской профессиональной деятельности. Концепция призвания, на которую активно опирается Вебер, как известно, разрабатывалась Лютером.

Конечно, эта проблема требует углубленного внимания. Чтобы разобраться в ней, можно обратиться к работам философа Э.Ю. Соловьева. Однако несколько слов сказать необходимо. Призвание (профессия) — центральный догмат протестантских вероисповеданий, который подразумевает не пренебрежение мирской нравственностью с высоты монашеской аскезы, а исключительно выполнение мирских обязанностей. Эти обязанности становятся призванием. Профессиональное призвание противопоставляется монашескому бытию. Нравственная квалификация мирской профессиональной деятельности — одна из важнейших идей и практик, привнесенных Реформацией. Понятно, что до поры до времени идея призвания сохраняет традиционалистский религиозный характер. Ранее в католичестве и православии профессия — то, что человек должен принять как веление Господне, как то, с чем он должен мириться. Иное дело в протестантизме. Еще раз подчеркнем, нажива не была целью этих людей, целью было спасение души. Остальное лишь следствие, знак свыше. Кальвинизм — учение об избранности к спасению. Спасение обозначается успехами в мирской деятельности. Деятельность по получению прибыли подводится под категорию призвания как противоположности католической божественной благодати.

Как известно, М.Вебер начинает работу «Протестантская этика и дух капитализма» с анализа различия католиков и протестантов с точки зрения профессиональной структуры. Он приводит конфессиональную статистику, показывая, что именно протестанты являются «поставщиками» владельцев торгово-промышленных предприятий и квалифицированных рабочих, и ставит вопрос о внутреннем родстве типа деятельности и вероисповедания. Вебер стремится интерпретировать тот факт, что в купеческой среде обнаруживаются сторонники глубокого религиозного благочестия, что ряд предпринимателей вышел из духовной среды.

Итак, идеал — кредитоспособный порядочный человек, долг которого — приумножение капитала. Речь идет не просто о житейском правиле, но об этосе как об иерархии ценностей, определяющей жизненный стиль. Вебер напоминает читателю о южногерманских банкирах XVII в. Фуггерах, один из которых в ответ на предложение отдохнуть, уйти на покой, говорил, что будет наживаться, пока это в его силах. Исследователь подчеркивает, что речь здесь идет не об этически окрашенной норме, но, скорее, о проявлении неиссякаемой жизненной энергии.

У Б.Франклина речь идет также об этических постулатах. Эти постулаты имеют утилитарное обоснование: надо быть честным, потому что это полезно. Но сам Б.Франклин утверждал, что ощутил справедливость этого постулата через божественное откровение. Приобретательство как цель жизни получает санкцию посредством отсылки к библейскому изречению: «Видел ли ты человека, проворного в своем деле? Он будет стоять перед царями». Деловитость человека, следующего призванию, — альфа и омега этики Б.Франклина.

Капитализм, господствующий в современной хозяйственной жизни, сам создает необходимых процессу производства хозяйственных субъектов. Это — массовый процесс. Но для того, чтобы ему возникнуть, должен появиться человек с новым мироощущением.

Во второй части своей работы о протестантской этике М.Вебер описывает свои личные впечатления от увиденного в США уже в начале нашего века. Церковь там отделена от государства, отмечает М.Вебер. Вместе с тем наблюдается огромный частный интерес к конфессиональной принадлежности. Он описывает, как коммерсант вступал в баптистскую сектуцию секта примет в число своих членов лишь того, чье поведение позволяет с полной уверенностью квалифицировать его как безупречного в нравственном отношении человека. При отсутствии доказательств, что в своей повседневной жизни человек придерживается методических принципов жизненного поведения, доверия ему оказано не будет. Без этих качеств, по мнению М.Вебера, капитализм не стал бы тем, чем он стал.

В XVII в. квакеры и баптисты ликовали, что грешные «дети мира» не доверяют друг другу, а члены сект, напротив, с полным доверием относятся друг к другу. Они гордятся тем, что именно в их магазинах делают закупки оттого, что там находят хорошее обслуживание и твердые цены. Гордость групповым духом раннехристианского братства сочетается с кастовым высокомерием сектантства.

Как и в случае джентльмена (рыцаря, придворного, дворянина), важно подчеркнуть корреляции добровольности самоограничения и внешнего контроля. В сообществах нового типа дисциплина здесь была добровольной. Люди добровольно налагали на себя ограничения. Это был их индивидуальный выбор. Дисциплинарное воздействие не налагалось какой-либо официальной инстанцией, но осуществлялось самими мирянами. Оно было средством не только внешнего ограничения, но и неотъемлемым условием самореализации. Происходил социальный отбор качеств, имеющих значение для развития буржуазной рациональности (целерациональности).

С точки зрения социально-исторической антропологии важно подчеркнуть следующее. С одной стороны, положительный стимул к аскезе получает не один человек, а группа людей. С другой — мы являемся свидетелями возникновения индивидуальной идентичности.

Так или иначе исследователи фиксируют наше внимание на появлении человека, который не подчиняется безусловно установлениям семьи, рода, других типов общности, даже церкви, но полагает, что слушает только Бога. Он перед Богом — один.

Как рассуждает М.Вебер? Американские южные плантации бы­ ли основаны из деловых соображений — ради выгоды, но без «духа капитализма». Колонисты Новой Англии были, напротив, движимы религиозными мотивами, которые воплощали «дух» капитализма. Дух этот, выраженный в поучениях Франклина, не только в Средние века, но и в наше время (в областях, далеких от капитализма) был бы осужден как проявление грязной скаредности. Дело не в том, что «стремление к наживе» неведомо добуржуазной эпохе (алчность ки­тайских мандаринов, неаполитанских или русских извозчиков). По Веберу, абсолютные своекорыстие и беззастенчивость были как раз специфической чертой тех стран, которые по западноевропейским масштабам являются «отсталыми». О том же свидетельствует и «не­ достаточная сознательность рабочих» в странах, где сильна традици­онная компонента, где торговля не связана нормами по отношению к чужаку. Отнюдь не эти алчные люди, по его мнению, конституиро­вали дух капитализма. Авантюристический капитализм — препятст­вие на пути возникновения упорядоченного буржуазно-капиталисти­ческого хозяйства, полагает М.Вебер.

Еще одна важная веберовская характеристика, касающаяся оп­ позиции капиталистического духа традиционному. В традиционном обществе человек, занимающийся физическим трудом, удовлетворяет свои потребности способом, который выражается глаголом до­вольствоваться. Ему достаточно поддержать уровень существова­ния, определенный социокультурно. Повышение оплаты такому ра­ботнику ведет только к стремлению облегчить работу: получается, что, для того чтобы продолжить существование, можно работать меньше. Низкая зарплата сохраняет свою эффективность до опре­деленных пределов (необходим свободный рынок рабочих рук). Пример воспроизводства традиционного отношения к труду — кре­стьянка, которая поступает в работницы на время, чтобы зарабо­тать себе на приданое.

Для человека традиционного общества труд — суровая необхо­димость, даже наказание. Для человека экономического труд — долг, самоцель и призвание. Такое отношение создается именно ре­лигиозным воспитанием. XVIII в. в Англии ознаменован гонениями на рабочих-методистов, которые упорно продолжали трудиться, несмотря на низкую оплату труда.

Важно подчеркнуть и мысль М.Вебера о том, что капиталисти­ческая форма организации (капиталовложения, оборотный капи­ тал, бухгалтерская отчетность) может быть маской традиционали­стского хозяйства, в рамках которого имеет место воспроизводст­во традиционного образа жизни, традиционной прибыли, традици­онного построения рабочего дня и отношений с клиентами. Работ­ ник может сохранять семейно-надомную форму труда. Крестьянин может быть включен в рыночную систему отношений, но сохра­нять традиционные формы производства и традиционный образ жизни (см. тему 3).

Для капитализма и экономического человека характерен отказ от безмятежного существования и наслаждения жизнью. Вопрос сохранения и развития производства здесь важнее, чем вопрос об источнике денег. Что же касается источника, то решающим явля­ется получение прибыли через обращение и инвестирование.

Капиталистическая мирская аскеза свидетельствует о чуждости показной роскоши и расточительству, столь свойственным дворян­ской культуре. Аскеза как способность к откладыванию удовольст­вия и сиюминутного потребления — значимая духовная опора ка­питализма и буржуа как человека. Зрелый капитализм ее потом от­брасывает. Соответственно и буржуазная рациональность — рас­ чет и планирование, отказ жить сегодняшним днем.

«Решающий сдвиг», по Веберу, совершается не отважными и беспринципными авантюристами, спекулянтами, не обладателями денег, а людьми, прошедшими суровую жизненную школу, осмот­рительными и решительными одновременно, умеренными и упорными, полностью преданными своему делу, к тому же людьми ре­лигиозно фанатичными. И не надо, по М.Веберу, окрашивать в ли­берально-просветительские тона то, что происходило в раннюю буржуазную эпоху.

Точка зрения генезиса буржуазного человека и капитализма, высказанная М.Вебером, — самая известная. Прав ли он? Для от­вета на этот вопрос необходимо учитывать, что сказанное знамени­ тым социологом — идеально-типическое описание происшедшего. Действительность лишь в той или иной степени приближалась к идеальному типу.

Неудивительно, что существуют и другие точки зрения. Немец­ кий социальный мыслитель В.Зомбарт имел свою точку зрения на рассматриваемую проблему. Отличие взгляда В.Зомбарта от веберовского состоит в следующем. В.Зомбарт признает за человеком- авантюристом определенную роль в генезисе духа капитализма. Он в большей степени подчеркивает гетерогенность (множествен­ность) причин возникновения капитализма и множественность ан­тропологических воплощений буржуа.

Уже применительно к первой фазе развития дух капитализма, по Зомбарту, дает шесть типов предпринимателей, каждый из кото­рых воплощает и специфический антропологический тип: разбой­ники, феодалы, государственные чиновники, спекулянты, купцы, ремесленники. Каждый предприимчив на свой манер. Выше гово­рилось о принципе контаминации (смешения, наложения) приме­нительно к социальному типу джентльмена. Зомбарт показывает, что аристократ Леон Батиста Альберти фактически культивирует примерно те же мещанские добродетели, что описывал Б.Франк­лин.

Вопросы, затронутые здесь, продолжают активно обсуждать по сей день. Ф.Бродель, например, выступает против Вебера и Мар­кса, критикуя их, во-первых, за монокаузальность объяснения (сведение объяснения к одной причине), во-вторых, за европоцен­тризм.

Ф.Бродель обратил внимание и на другие факторы, которые способствовали складыванию буржуазной рациональности, рацио­нальности как целерациональности. В их число входит, в частно­сти, торговля на дальние расстояния. Например, купец, поставляющий чай из Индии в Европу, должен был рассчитывать на несколь­ко лет вперед возможные прибыли и потери.

Кроме того, французский историк обратил внимание, что именно буржуа создают информационные сети нового типа, а информация становится социальным капиталом уже на ранних стадиях буржуаз­ного общества. Новый буржуазный человек, торгуя, умело опериру­ет практическими абстракциями, идеальными объектами. Купцы ак­тивно использовали не только деньги, но и письмо и различные сис­ темы бухгалтерского учета. К числу социальных изобретений принадлежала и биржа. К.Маркс полагал, что капитализм развивается в области материального производства (заводы и фабрики, вытесняю­щие архаические мануфактуры). Французский историк полагает, что капитализм у себя дома именно в торговле. В производстве, по край­ ней мере, на ранних стадиях развития он в гостях.

Главное, Ф.Бродель подчеркивает мысль о многомерности ре­альных обществ. Он пишет о центре и о подвижной периферии, о системе обществ, об их плюрализме, о напряжениях, создаваемых различиями, которые являются как двигателем социального изме­нения, так и источником противодействия изменению. Появление «круглоголовых» не отменяет кавалера как антропологический тип. Буржуа не отменяет крестьянина. Появление буржуа на по­верхности истории — возникновение еще одной группы привилеги­рованных людей, людей, живущих в городах и не связанных с зем­лей. Именно к ним стекается все: власть, богатство, прибавочный продукт. За ними — право управлять, принимать решения, обеспе­чивать и направлять процесс капиталовложений, производства. Именно они соперничают с «благороднорожденными». Ниже тех и других находится масса агентов экономии, тружеников всяких ран­ гов, великое множество управляемых. А еще ниже — «скопище от­бросов», или необщество. Привилегированные всегда малочислен­ны, но чаще всего именно они инициируют изменения, «держат» культуру и цивилизацию. Ф.Бродель пишет: для того чтобы общест­во в целом стало меняться, достаточно, чтобы то или иное измене­ние охватило 10% населения. Так или иначе общество усложняется.

РОБИНЗОН: СОЦИАЛЬНОЕ ИМЯ И МИФ

Итак, в историю приходит новый человек, несущий и новое ми- роотношение. Глубоко религиозный ранний буржуа обращается к мирскому. Сдвиг от небесного к земному ярко выражен И.Мильтоном в «Потерянном рае», где так написано об Адаме и Еве:

«…они невольно

Всплакнули — ненадолго.

Целый мир

Лежал пред ними, где жизнь избрать

Им предстояло…»

«…Но ты дела

В пределах знанья своего, прибавь.

К ним веру, воздержание, терпенье И добродетель присовокупи,

И ту любовь, что будет зваться впредь

Любовью к ближнему; она — душа Всего.

Тогда не будешь ты скорбеть,

Утратив Рай, но обретешь иной,

Внутри себя стократ блаженный Рай».

Великий английский поэт У.Блейк в стихотворении «Мильтон» также обращает внимание на эту встречу неба и земли:

«Мой дух в борьбе несокрушим,

Незримый меч всегда со мной.

Мы возведем Ерусалим

В зеленой Англии родной»

(пер. С.Маршака)

Великие религиозные движения, значение которых состояло в ас­кетическом воспитательном влиянии, оказали наибольшее экономическое воздействие тогда, когда расцвет чисто религиозного энтузиазма был уже позади, когда судорожные попытки обрести царство Божие растворились в трезвом профессионализме, в профессиональной добродетели. Экономический человек живет не на небесах, а на земле.

В 60-е годы XVII в. в Англии был популярен аллегорический роман Дж. Беньяна «Путь пилигрима». Этот роман читал Б.Фран­ клин, его читали герои романа Э.Бронте «Грозовой перевал». Уси­ лия пилигрима (паломника) направлены на то, чтобы в поисках царства Божия миновать «ярмарку тщеславия». Проходит совсем немного времени, и пилигрима вытесняет Робинзон Крузо из рома­ на Д.Дефо (1719), изолированный от мира экономический человек, который стремится to make the best of the both worlds.

Робинзон — не столько реальный человек, сколько воплощение мифа, ибо он представлен в качестве человека «вообще». Робинзон — социальное имя. Оно придумано в буржуазную эпоху и проник­ло даже в философское рассуждение, где говорят о гносеологиче­ской робинзонаде. Это один из немногих мифов, который сумело создать западное общество Нового времени.

На деле Робинзон — не столько человек вообще, сколько образ­цовый английский купец. У Д.Дефо были памфлеты «Образцовый английский купец» и «Образцовый английский джентльмен». Ока­зывается, что джентльменом может быть не только благороднорожденный, но и купец. У купца свой кодекс чести. Образцовый ку­пец трудолюбив. Он сам присматривает за лавкой, стремится мень­ше путешествовать, избегать политики и политических партий. Он считает своим долгом лично следить за нравственностью приказ­чиков. В памфлетах Д.Дефо образцового купца отличают черты, зафиксированные Б.Франклином: бережливость, терпение, сдер­жанность, честность, осторожность. Купец снисходителен к роско­ши лишь постольку, поскольку она поддерживает торговлю. Спо­койная совесть — условие существования. «Осторожность для купца, как для девицы невинность», «Кредит — драгоценнейшее сокровище». «Торговые книги должны быть в порядке как совесть христианина», — пишет Д.Дефо. Отчетность — условие душевной гармонии.

По произведениям Д.Дефо хорошо понятно, что такое экономи­ческий индивидуалист. Робинзон Крузо испытывал необходимость вести учет самому себе. Им владеет страсть к инвентарям и балан­ сам. В романе царит пафос повседневного труда, а все дела реша­ются с помощью договора — пусть даже с самим собой. Напомним описание склада в романе: «Все было у меня под руками, и мне до­ставляло истинное удовольствие заглядывать в этот склад: такой образцовый порядок царил там, и столь там было всякого добра». Все сработано «из ничего» с помощью познаний, полученных в школе.

Мир Робинзона — это мир повседневных успехов в снабжении, обеспечении безопасности, уюта, комфорта. Напомним еще раз: комфорт и телесная чистота — буржуазные качества.

Для Ж.-Ж. Руссо Робинзон был естественным человеком и че­ловеком воли. На деле он — воплощение пафоса искусственного. Этот отшельник рад любому орудию, попавшему к нему из цивили­зации. Из дома его гонит нежелание вернуться в природу, а «неле­пая и необдуманная затея составить себе состояние» (хотел на­ житься на торговле рабами). Это свидетельствует вроде бы о стра­стности натуры. В то же время Робинзон холоден и лишен эроти­ческого чувства, как, впрочем, и эстетического. Любить — расто­чать. Хозяйничать — сберегать.

В этом пункте характеристика генезиса буржуа, которую дал В.Зомбарт, вероятно, более точна, чем у М.Вебера. Напомню, что В.Зомбарт подчеркивал множественность корней буржуа как социального типа, а капиталистический дух характеризовал как амбива­лентный (двойственный), выделяя две его стороны: предпринимательскую (эротическую) и мещанскую. Можно переставить акцен­ты- Авантюрист эротичен. Предприниматель воплощает мещан­ скую сторону.

Еще одна важная черта, отличающая Робинзона-буржуа. Он со­вершенно глух к проблематике чести, как она понималась в тради­ционном обществе. Он не судит дикарей-людоедов. «…Если мудрое провидение терпит на земле таких людей и терпело их, быть может, несколько столетий, если оно допускает существование столь бес­ человечных обычаев и не препятствует целым племенам совер­шать ужасные деяния, на которые могут быть способны только выродки, окончательно забытые небом, то, стало быть, не мне быть их судией…Каких бы зверских обычаев ни придерживались дикари, меня это не касается». Налицо умение «работать» с абст­рактной нормой, отделенной от конкретного случая.

Как известно, Робинзон прежде всего спас после кораблекру­шения те вещи, которые он считал наиболее важными для жизни. Это были часы, гроссбух, чернила и перо. Роль часов и гроссбуха понятна из вышеизложенного. Встает вопрос: при чем тут перо и чернила!

Колониальная экспансия — ключевая черта капитализма. Объ­ектом таковой были не только заморские страны, но и традицион­ные, не капитализированные пространства в собственных общест­вах, которые обозначаются как «отсталые». Обучение письму бы­ло знаком вхождения в капиталистическое общество завоевателей. Такова в этом обществе фундаментальная практика инициации. Письму учат в школе. Школа получает приоритет над семейной со­циализацией.

Ф.Бродель обращает внимание на значимость практики письма для купца. В работе «Игры обмена», анализируя один из источни­ков, он обращает внимание на фразу: «человек, у коего много дел, он пишет день и ночь». Он комментирует ее следующим образом: «Я подчеркиваю эту последнюю фразу, неожиданную, но которая не должна была бы быть таковой: она дополняет традиционный, на­ рисованный Альберти образ купца «с пальцами, испачканными чернилами».

«За исключением некоторых, еще неловких венецианских писем XIII и XIV вв., торговая корреспонденция достигает до­ вольно высокого уровня, который она сохранит и в дальнейшем, ибо в этом уровне смысл ее существования, оправдание дорого­ стоящего обмена этими сверхобильными письмами. Быть осве­домленным значило еще больше, чем быть обученным, а письмо — это в первую голову информация. Операции, что интересуют обоих корреспондентов, высланные и полученные распоряже­ния, советы касательно отправки, или закупки, или продажи товаров, или платежные документы и т.п. составляли лишь часть ее. Непременно следовали полезные новости, сообщаемые на ушко: новости политические, новости военные, новости об уро­жае, об ожидаемых товарах. Корреспондент также тщательней­шим образом отмечает колебания цен товаров, наличных денег и кредита на своем рынке; в случае необходимости он сообщает о движении кораблей. Наконец письмо обязательно завершают пе­речень цен и курсовые котировки, в большинстве случае в посткриптуме» (Бродель Ф. Игры обмена. — М.,1988. — С. 407 — 408).

«Робинзон Крузо» — роман письма. У Д.Дефо призвание Ро­бинзона к завоевательной задаче по отношению к своему острову ознаменовано решением писать дневник. Писать дневник — значит конструировать приватное пространство, в котором можно властво­вать над временем и вещами. Робинзон создает для самого себя, на­ ряду с чистой страницей дневника, остров, где он может делать то, что хочет. Можно трактовать эту ситуацию как свидетельство воз­никновения биографической идентичности.

Имеет место дистанцирование от живого тела (в том числе и те­ ла традиции), от локального: суть того, что воплощает людей, привя­занных к земле, к месту, людей, живущих в мире устного предания. Власть письма бросает вызов не только привилегиям рода, т.е. ари­стократии. Она формирует новый; социальный код. «Робинзон Кру­зо» проливает свет на ситуацию. Робинзон, субъект письма, — хозя­ин (доминирующий). Пятница — раб (доминируемый), ибо его инст­рументом не является письмо.

Посредством письма Робинзон конституирует дикость. Пятница — дикий, ибо неграмотный. Робинзон определяет дикости место за собственными пределами. Более того, дикость немедленно объявляется переходной, переходной к новому порядку мира. Дикарь — не совсем человек. Он часть природы, которую Робинзон-человек пре­ образует свободной волей, принимая осознанные решения. Однако дикость и дикари порождают страх. Из этого страха рождаются мифы о чудовищах. Самые известные из них — мифы о Франкенштей­ не и Дракуле.

Робинзон — миф, а потому он неоднократно переписывался. Одна из самых интересных реплик — роман современного фран­цузского писателя М.Турнье «Пятница, или Тихоокеанский лимб». Для Д.Дефо Робинзон — человек как таковой. М.Турнье приписывает своему Робинзону черты конкретно-исторического буржуазного новоевропейского человека. Робинзон у него до поры до времени стремится воплотить в жизнь принципы Франклина. Романист рисует образ человека, занимающегося трудом: организацией быта, строительством, из­данием законов. Робинзон пишет Хартию острова, сочиняет Уго­ловный кодекс. Он один воссоздает на острове европейскую цивилизацию. Он распределяет время, он запрещает самому себе справлять естественные надобности всюду, кроме специально от­ веденного для этого места. Он наказывает самого себя постом или заключением в яме, ибо телесные наказания или смертная казнь «сократят население острова» (которое до появления Пят­ницы состояло из одного человека). «Соблюдение Хартии и Уго­ловного кодекса, отбывание вмененных самому себе наказаний, строгое следование раз и навсегда установленному распорядку дня, не оставлявшему ни единой передышки, церемониал, руко­водящий его основными действиями, — словом та тесная броня установлений и предписаний, в которую он втиснул себя, чтобы не скатиться в пропасть, была, однако, бессильной перед тоскли­вым страхом соседства с дикой неукротимой тропической приро­дой и внутренней, разъедающей его душу цивилизованного чело­ века эрозией одиночества» (Турнье М. Пятница, или Тихоокеан­ский лимб. — М., 1992. — С. 107).

СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ, ИСПОЛЬЗУЕМЫЕ ВСЕМИ

Важно еще раз подчеркнуть, что речь идет как о новой системе социальных связей, в которой существует новый экономический чело­ век, так и о системе жизненных ценностей буржуа, определяющих стиль жизни. «Чистая совесть» буржуа давала силу и для критики монашества и нравов аристократии, и для установления жесточайшей ди­сциплины труда. Справедливости ради надо сказать, что борьба с при­вилегиями дворянства сопровождалась молчанием относительно коро­левской власти и капитала. Из разоблачения дворянских привилегий рождались капиталистические привилегии. С уверенностью утвержда­лись здоровье нравов, труда, справедливости и цивилизованности тре­тьего сословия. Буржуа распространяли веру в то, что принцип laissezfaire приведет к равновесию и счастью. Идеология Просвещения — во­площение этой веры. В идеи Просвещения верили отнюдь не только буржуа.

Буржуа — человек, который в совершенстве умеет оперировать практическими абстракциями, такими как труд, деньги, право. Это то, на что совершенно неспособен крестьянин. Русский поэт и хороший сель­ский хозяин А.Фет в своих воспоминаниях пишет, как он не мог угово­рить крестьян перевозить за деньги песок (ведь песок — не хлеб!). Это свидетельствует, что практическое представление об абстрактном труде, не совпадающем с конкретными работами, у фетовских крестьян начисто отсутствовало. До поры до времени крестьянам оно не было нужно для жизни. Постепенно практическими абстракциями овладевают и люди, не являющиеся буржуа, входящие в другие соци­альные группы. Сейчас почти каждый умеет мыслить такими абст­ракциями. Всякий знает, что во многом благодаря деньгам достигает­ся человеческая независимость. Однако именно социальная группа буржуа изобрела новые социальные классификации, новые способы мировосприятия, новые способы конструирования человеческой идентичности.

Предвосхищая дальнейшее изложение, следует подчеркнуть: че­ловеческая индивидуальность, приватность как особенность образа жизни буржуазной эпохи возникают благодаря развитию не только упомянутых абстракций, но и сложной институциональной сети. В буржуазную эпоху человек полагает себя независимым экономиче­ским, политическим, правовым субъектом. Он видит себя свобод­ным. Такое «самовидение», самовосприятие обусловлено наличием сложных социальных посредников во взаимодействиях между людь­ми. Эти посредники могут представлять собой сложные социальные системы и институты (банки и биржи, правовые кодексы и судебные институции, тюрьмы и работные дома).

Каким образом появление нового человека и нового социально­го пространства, этим человеком обустроенного, влияет на общест­во в целом? В.Зомбартом было сделано одно крайне важное наблю­дение. Он отметил, что в XIX в. у буржуа происходит смена стиля жизни. Неустанная активность занимает место дисциплины и само­ ограничения. Еще в XVIII в. европейские буржуа полагали деньги лишь средством. В дальнейшем деньги превращаются в цель. Одно­ временно качества мещанской добродетели переносятся с личности на предприятие. Утрачивается бережливость как свойство частного лица. Буржуа-человек начинает расточать почти как дворянин. Он покупает имения. Его семья ведет праздный образ жизни. Солид­ность, расчет и бережливость становятся свойством фирмы как со­циального института’2. Именно так качества человека в группе начи­нают распространяться на все общество.

Следует еще раз отметить, что буржуа принесли людям не толь­ко умение работать с практическими абстракциями. Культивирова­ние телесной чистоты, представление о комфорте родились именно в буржуазной среде. Комфорт, кстати, подразумевает меньшее чис­ло слуг, нежели при «старом режиме». Вспомним хотя бы «Женить­бу Фигаро» П.Бомарше. Там слуги переполняют жилища аристокра­тов. Они вездесущи. Без них не обходится ни одно событие. «Скромное обаяние буржуазии» является продуктом совмещения аристократической роскоши и буржуазного комфорта. Символом нового стиля жизни стала новая одежда — фрак. Он не похож на черный или серый сюртук торговца-протестанта. По происхожде­нию он восходит к одежде для верховой езды, т.е. выступает как ат­ рибут дворянской жизни. Но он не цветной (одежда аристократии При старом режиме была ярких цветов), а черный.

Австрийский писатель Р.Музиль прекрасно описывает разли­ чие и в то же время «наложение» жизненных стилей богатых бур­ жуа и аристократии: «Родственники повидали вдвоем много кра­ сивого: мебель эпохи Марии-Терезии, дворцы в стиле барокко, людей, которых их слуги еще носили по миру на руках, современ­ные дома с большими анфиладами комнат, дворцы банков и смесь испанской строгости с бытовыми привычками среднего сословия в квартирах высоких служителей государства. В общем, если речь шла об аристократии, это были остатки роскошного стиля жизни без водопровода, а в домах и конференц-залах богатой буржуазии этот стиль повторялся гигиенически улучшенной, исполненной с большим вкусом, но более бледной копией. Каста бар и господ всегда остается немного варварской: шлак и остатки, которых не сожгло дальнейшее тление времени, лежали в аристократических замках на прежних своих местах, с великолепной лестницей со­седствовали трухлявая половица, а отвратительная новая мебель беззаботно стояла среди чудесных старинных вещей. Напротив, класс выбившихся в люди, влюбленный в импозантные и великие эпохи своих предшественников, невольно производил придирчи­вый и утончающий отбор. Если замок принадлежал буржуа, то он оказывался не только снабженным современными удобствами, как наследственная люстра электрической проводкой, но и в меб­лировке кое-что менее красивое было убрано и прибавлено кое- что ценное — либо по собственному усмотрению, либо по непре­рекаемому совету экспертов. Заметнее всего, впрочем, был этот процесс утончения даже не в замках, а в городских квартирах, об­ставленных в духе времени с безличной роскошью океанского па­рохода, но благодаря какому-нибудь непередаваемому штриху, ка­ кому-нибудь едва заметному просвету между предметами мебели или господству на какой-то стене какой-то картины, хранивших в этой стране утонченного социального честолюбия нежно-отчет­ливый отзвук отшумевшей славы». Писатель продолжает сравнение: «…фрукты здесь (в среде «благородиорожденных». — Н.К.) нередко ели неочищенными, беря их прямо рукой,…тогда как в домах крупной буржуазии строго соблюдался церемониал ножа и вилки; сходное наблюде­ние можно было сделать и относительно беседы, которая почти только в буржуазных домах отличалась совершенным изящест­вом, в то время как в аристократических кругах преобладал язык ходовой, непринужденный, похожий на кучерской». (Музиль Р. Человек без свойств. Книга 1. — М, 1984. — С. 321 — 322).

Сказанное касается не только жилища, но и манеры одеваться манеры держать себя, ухаживать за своим телом и говорить. Меня­ется сам человек, меняется социальная сеть, в которой он сущест­вует и без которой не может существовать, меняется общество в целом.

РУССКИЙ ГОРОД: БУРГ БЕЗ БУРЖУА

В России есть города, в названиях которых звучит немецкое окончание бург. Петербург, Екатеринбург, Оренбург… Были ли в этих городах бюргеры, буржуа, т.е. принадлежащие к необычному для традиционного сельского общества слою со своим способом деятельности, со своим образом жизни? Русские цари-реформаторы, начиная с Петра I, задумывались о создании сильного третьего со­ словия, справедливо полагая, что отсутствие такового — один из ис точников нестабильности общества. Однако эта задача так и оста­лась практически невыполненной. Читатель может возразить: а как же замечательные семьи Третьяковых, Мамонтовых, Рябушинских, Бахрушиных? Да, действительно, в России появились сильные дина­стии купцов и промышленников. Однако крепкого класса мелких буржуа, которые гордились бы собственным положением и которых бы российское общество считало одной из основ собственного могущества, так и не появилось.

Еще раз повторим мысль, высказанную в начале раздела. На Западе слова буржуазия, бюргерство в повседневном языке издав­ на носили нейтральный оттенок. В России и буржуазный, и мещан­ ский были словами ругательными. «Буржуазное общество», «бур­жуазный строй», «буржуазная цивилизация» — у многих русских мыслителей эти словосочетания вызывали лишь презрение. Бур­жуев и мещан презирали отнюдь не только большевики. Подобное отношение было следствием слабости среднего класса в России.

Во многом тому причиной — неразвитость городов. В Европе бур­жуазия создала города, а города — буржуазию. В России города рос­ ли медленно, они были «большими деревнями». Накануне Октябрь­ской революции численность городского населения Российской импе­рии составляла 15 — 18%. Общественное мнение было враждебно буржуазии, огромное пространство деревни — городам. Даже в рус­ском либерализме не было своей глубоко разработанной экономиче­ской программы. Причина тому — отсутствие в русском обществе глубокого интереса к вопросам промышленности и торговли.

Вопрос о связи русского буржуазного духа с религиозностью остается дискуссионным. Как уже указывалось, торговая дея­тельность часто связана с глубокой религиозностью: солидные английские или немецкие купцы с их торжественным чтением Библии по воскресеньям, еврейские банкиры и торговцы, отли­чавшиеся глубокой набожностью. Представители целого ряда именитых русских промышленно-купеческих родов происходи- из раскольников. Люди религиозные наследуют традицию и комплекс моральных понятий вместе с молитвой. Слово — это купец, купец — это слово. Большие торговые и промышленные дела не делаются без кредита. Кредит основан на доверии. Дове­ряющие друг другу ссужают огромными деньгами «под честное слово». И в России кредит был «мерилом добродетели».

Если обратиться к антропологической характеристике русско­го буржуа, то нельзя не обратить внимания на следующее. В про­тивоположность западной буржуазии русская особенного жизненного стиля не выработала. Купцы в первом поколении по своему образу жизни были похожи на богатых крестьян. С этой точки зрения интересно проанализировать тот образ жизни купцов «средней руки», который описывает, в частности, И.Шмелев в ав­тобиографическом романе «Лето Господне». По сути дела, он рас­ сказывает о жизни традиционного общества. Жизненный стиль героев романа не буржуазен.

У разбогатевших купцов и промышленников слишком сильна была «тяга во дворянство». В дальнейшем и в домашнем укладе, и в городской общественной деятельности торгово-промышленные люди слишком часто шли интеллигентским путем. Внуки тех, кто создавал торговлю и промышленность России, не желали продол­жать дело отцов. Они становились путешественниками, коллек­ционерами. Их дочери не хотели выходить замуж за купцов и про­мышленников. Искусство от этого выигрывало: создавалась Третьяковская галерея, Музей изящных искусств, Художествен­ный театр. Однако экспрессивный порядок (самосознание, стиль жизни), свойственный только этой группе, не складывался. Не со­здавалась группа, которая ощущала бы свои права и знала обязан­ности в связи со своей ролью в обществе. На Западе были газеты и журналы, которые содействовали складыванию именно буржу­азных стилей жизни и мировоззрения. Самые ранние образцы — английские «Болтун» и «Зритель». В России таких изданий прак­тически не было. Исключением была газета «Утро России», кото­рую издавали Рябушинские; однако эта газета не пользовалась большим влиянием. В России начала нашего века не удалась реа­лизация идеи создания единой торгово-промышленной партии.

Словом, русский буржуа не вполне удался. Сейчас в России проблема образования значительного слоя предпринимателей и собственников встала вновь. Вероятно, мы сами станем истори­ческими свидетелями того, будет ли достигнута заветная цель и каким образом.

Ключевые слова: человек экономический, предпринимательская и «мещанская» сторона буржуа, целерациональность, утилитаризм, типы самоконтроля в буржуазной среде, время-деньги, труд, право, профес­сиональное призвание, профессиональный долг, аскеза, экспрес­сивный порядок (жизненный стиль): комфорт, приватность, чис­тота тела и жилища.

Литература:

  • Бурышкин П. Москва купеческая. — М., 1990.
  • Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма/Вебер М. Избранные произведения. — М., 1990.
  • Зомбарт В. Буржуа. — М., 1994.
  • Бродель Ф. Игры обмена. — М., 1988. (Гл. Капиталистиче­ские выбор и стратегия. С. 398 — 432).
  • Оссовская М. Рыцарь и буржуа. — М., 1987.
  • Пэнсон М., Пэнсон-Шарло М. Культура господствующих классов. Между знанием и достоянием//Вопросы социологии. — 1996. — Вып. 7.
  • 1000 лет русского предпринимательства: Из истории рус­ских купеческих родов//Сост., вступ. статья и примеч. О.Платоно­ва. — М., 1995.
  • «Автобиография» Б.Франклина. — М., 1988. 9. Фукс Э. История нравов: В 3-х т. — М., 1993 — 1994. Т. 3.

19. Чтение и письмо в культуре Нового времени

Марков Б.В. Культура повседневности. С. 306−307.

Наиболее известной и влиятельной работой де Серто является книга «Изобретение повседневности» (1980).

Большое внимание Серто уделяет противопоставлению понятий «чтение» и «письмо» в Новое время. Письмо ассоциируется с управляющими стратегиями доминирующих. Чтение – с творческими тактиками пользователей, когда читатель становится бесцеремонным соавтором текста.

«Чтение – это лишь один, но наиболее фундаментальный аспект потребления. В обществе, которое становится все более и более письменным, в основании которого лежит власть менять вещи и преобразовывать структуры исходя из моделей письма (научных, экономических, политических), которое постепенно превращается в многоаспектные «тексты» (административные, урбанистические, индустриальные), пару «производство-потребление» можно нередко заменить её эквивалентом и основным выразителем – парой «письмо-чтение».

Мишель де Серто. Изобретение повседневности. 1. Искусство делать / пер. с фр. Д. Калугина, Н. Мовниной. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2013. Стр. 282

 —  —  —

При ответе на этот вопрос важно отметить фактор массового распространения книг. В тличие от ситуации средневековья, когда книги были ручной работы, большого формата, и доступным очень узким слоям населения, с возникновением в Европе и дальнейшим развитием книгопечатания возможность владеть книгой демократизируется. Это влияет и на развитие литературы. К 18 век даже появляется так называемая читательская лихорадка. Появляются небольшие по формату книжки, которые можно читать где угодно. Можно выделить также и другие форматы – большие журналы, где романы печатались поэтапно (можно провести аналогию с современными сериалами).

Отдельные аспекты, касающиеся формирования массовой литературы, можно почитать, например, здесь.

25. Рождение публики. Фланирование как культурная практика. Формы городского досуга

О. Вайнштейн. Три этюда о денди (Дендистские прогулки, или О прелестях фланирования)

ФЛАНЕР КАК ИНТЕРПРЕТАТОР ТЕКСТА КУЛЬТУРЫ. Симбирцева Н.А.

Сущность и специфика фланерства как социально-культурной практики XIX века представлены как на уровне художественного осмысления, так и на уровне научной рефлексии. Пушкинский денди («Евгений Онегин»), гоголевский фланер («Невский проспект»), бальзаковская философия фланирования («Теория походки» [1]) — немногие примеры того, как культурный тип поведения в отечественной и зарубежной литературе стал предметом изображения писателей и размышления критиков.

Типичный представитель дендистской молодежи начала XIX века, как правило, аристократ, стремится к бесцельным прогулкам и регулярным моционам по городским улицам. Наблюдательность и проницательность, с которыми фланер передвигается в пространстве, — его основные характеристики. Молодой человек, совершающий променад, сосредоточен на мелочах городской жизни и является созерцателем, находясь на определенной дистанции с толпой. Обычно фланер прогуливается в одиночестве, что дает ему полную свободу в передвижениях и размышлениях. Траектория его пути изначально не задана, так как «… фланера ведет случайная прихоть. Городское пространство — карта его желаний, непрерывная знаковая поверхность, топографическая проекция его потока сознания. Он читает карту своим телом, размечая пунктиром шагов свои произвольные маршруты» [3]. Но несмотря на это, ему удается непроизвольным образом фокусировать свое внимание на мелочах и деталях, не приметных для окружающих. Эту особенность — наблюдательность фланера, близкую к рефлексии творческой личности, отмечает В. Беньямин, описывая лирического героя Бодлера в книге «Париж, столица XIX века» [2].

Одна из первых практик описания фланерской деятельности осуществлена О. де Бальзаком, сумевшем не только почувствовать, но и теоретически описать «стиль тела» как проявление черт характера идущего и технику фланирования, согласно которой идущий должен «держаться прямо, ставить ноги по одной линии, не уклоняться слишком сильно ни вправо, ни влево, незаметно вовлекать в движение все тело, легонько покачиваться, наклонять голову…» [1]. Стремление объяснить человеческие отношения требует от писателя или художника пристального вглядывания в окружающую среду и тщательности в описании характеров героев произведений. Целеустремленность О. де Бальзака в этом направлении привела его к созданию «Человеческой комедии», где представлены социальные типажи, пассажи о жизни французского общества.

Писатель выводит формулу (в виде афористических высказываний) идеального перемещения денди в городском пространстве в соответствии с тенденциями моды и культуры начала XIX века.

Во-первых, «походка — лицо тела». Считывание информации в результате невербального общения с объектом наблюдения позволяет сформировать образ «другого» и представление о нем. Невербальное поведение человека является выражением статусно-ролевых особенностей личности: праздно и бесцельно прогуливающийся фланер противопоставлен толпе и бесчисленному множеству ротозеев, которые пребывают в различных состояниях — от статики до суеты. Умение фланера владеть своим телом так, чтобы сохранять стать, невозмутимое спокойствие и сдержанность, выдает в нем аристократическую сущность и благородство. Благодаря своему умению вглядываться в мелочи, всматриваться в едва заметные выражения души и тела фланер способен идентифицировать «других» в толпе, рисовать их социально-психологический портрет.

И О. де Бальзак выводит второй афоризм: «Взгляд, голос, дыхание, походка равно выразительны; но поскольку человек не в силах уследить за всеми четырьмя различными и одновременными выражениями своей мысли, ищите то, что говорит правду, и тогда вы узнаете все о человеке» [1]. Повседневность, казалось бы, такая близкая и понятная, становится непосредственным объектом наблюдения фланирующего и одновременно побудителем к рефлексивной, мыслительной деятельности фланера, близкой к бытовому философствованию. Из повседневности фланер черпает образы, выступающие в роли маркеров. Реальность, зафиксированная фланером в образах-знаках, — это реальность внешняя по отношению к субъекту, ее воспринимающему, но не про-живающему ее. Внутренне отстраненный взгляд на действительность, скользящий по ее поверхности, — своеобразная граница между живой повседневностью городского пространства и погруженному в нее денди-фланера.

Поэтому следующий афоризм писателя обретает свою форму: чем сдержаннее внешние проявления, тем проницательнее мысль, и поэтому «покой — молчание тела» (и, продолжая мысль Бальзака), но закон активности мысли. Не стоит забывать, что фланер — это человек, находящийся в состоянии размышления, которое может соотноситься или наоборот — не соотноситься с действительностью. Непринужденность — главное качество передвижений фланирующего.

26. Промышленный капитализм и городская жизнь

Уже в XIV веке в городах Италии возникли первые мануфактуры. К XVIII веку они стали распространённым явлением во всей Западной Европе. Но возникновение промышленного капитализма относится к рубежу XVIII и XIX веков. Согласно высказыванию Маркса, «мельница создала феодализм, а паровая машина — капитализм» («Misere de la philosophie» (Нищета философии, 1847)). Использование паровых машин привело к тому, что мастерские и мануфактуры превращались в огромные фабрики. Ремесленники, первоначально владевшие собственными средствами производства, постепенно превращались в класс наемных рабочих, лишённых собственности на средства производства — пролетариат. Владельцы мануфактур и банкиры становились капиталистами, которые формировали новый правящий класс, оттесняя прежнюю землевладельческую знать. Промышленная революция сопровождалась резким повышением производительности труда, быстрой урбанизацией, началом быстрого экономического роста (до этого экономический рост, как правило, был заметен лишь в масштабах столетий), исторически быстрым увеличением жизненного уровня населения. Промышленная революция позволила на протяжении жизни всего лишь 3−5 поколений перейти от аграрного общества (где большинство населения вело натуральное хозяйство) к современной городской цивилизации.

Быстрая урбанизация и рост числа наёмных рабочих обострили со­циальные проблемы. На протяжении XIX — начала XX века жилищные условия большого числа городского населения не отвечали элементарным санитарно-гигиениче­ским требованиям. Внедрение машин позволяло использовать малоквалифицированных работников с небольшим сроком обучения и не обладающих большой физической силой. В промышленности начал массово использоваться женский и детский труд.

Во Франции, Великобритании и других странах уже в конце XVIII века появилось стремление рабочих к образованию профсоюзов. Однако этим объединениям противодействовало законодательство, запрещавшее всякого рода соединения и сходки рабочих для преследования общих интересов под страхом уголовного наказания. Союзы рабочих стали организоваться тайно. В конце XVIII и первой половине XIX века недовольство рабочих своим положением приводило к многочисленным стачкам и беспорядкам, сопровождавшимся грабежами и разрушением. Рабочие в то время считали причиной своего обеднения машины и фабрики и обращали против них свою ненависть. К таким волнениям относится, например, движение луддитов в Великобритании, беспорядки во Франции в 30-х и 40-х годах, беспорядки в Силезии в 1844 г. и др.

Первым организованным рабочим движением можно считать чартизм в Великобритании 1837 — 1848 гг. Чартисты требовали предоставления рабочим избирательного права. В классовой борьбе рабочих появляются два течения — экономическое и политическое. С одной стороны рабочие объединялись в профсоюзы и устраивали стачки для повышения заработной платы и улучшения условий труда, а с другой стороны, сознавая себя особым социальным классом, они стремились влиять на ход политической жизни своих стран для принятия законодательства, защищающего их права, и проведения социальных реформ. При этом среди рабочих стали распространяться социалистические и коммунистические, а также анархистские идеи. Наиболее радикальные сторонники этих идей призывали к социальной революции. Первым крупным революционным выступлением рабочего класса стало восстание 23−26 июня 1848 года в Париже. Во второй половине XIX начали возникать социал-демократические партии, отстаивающие интересы рабочих.

Социальные протесты и стремле­ние уменьшить политическую нестабильность заставляли политиков выступать в поддержку разработки социальных программ, государственного регулирования отношений между наёмными работниками и их нанимателями. Постепенно законодательные запрещения рабочих организаций были отменены. В конце XIX-начале XX века в странах Западной Европы вводится государственное социальное страхование на случай нетрудоспособности, медицинское страхование, пособия безработным, пенсии по старости. Так возникают основы социального государства.

Характерным элементом развивающегося капитализма являлся колониализм (империализм). В XVIII — XIX веках Великобритания создала колониальную империю, которая стала рынком сбыта для её промышленности. В XIX веке быстрая индустриализация привела к росту торговли между европейскими державами, их колониями и США. В этот период торговля с развивающимися странами часто носила неэквивалентный характер.

Первая мировая война привела к обострению социальных противоречий в капиталистических странах и к Октябрьской революции 1917 г. в России, в результате которой средства производства были безвозмездно национализированы.

В развитых капиталистических странах рабочий класс добился после Первой мировой войны введения всеобщего избирательного права, 8-часового рабочего дня, признания практики коллективных договоров, принятия более прогрессивного социального законодательства.[46]

Серьёзным ударом по мировой капиталистической системе стал мировой экономический кризис конца 1920-х-начала 1930-х годов. Срочно потребовались меры государственного регулирования и социальной защиты, введённые в США правительством Ф.Д. Рузвельта в рамках «нового курса». В Англии значительным событием политико-правовой жизни стал доклад У. Бевериджа в парламенте (1942 г.), где говорилось о принципах "государства благосостояния" (Welfare State). Термин «государство благосостояния» употреблялся как совпадающий в основном с понятием «социальное государство». Стали говорить о «модели социальной защиты» Бевериджа. Правительство лейбористов в основном реализовало эту модель в Великобритании, формируя с 1945 г. систему социальной защиты, включающую предоставление государственных гарантий для населения, установление обязанности работодателя обеспечить социальное страхование наёмных работников с их частичным участием, а также обязанности работника по дополнительному личному страхованию. Обеспечивались базовые условия жизнедеятельности — государственное (бесплатное) здравоохранение, равные возможности семьям в воспитании детей (пособия на детей), предотвращение массовой безработицы.

Вторая мировая война привела к вхождению в социалистический лагерь ещё ряда стран. В мировой экономике глобализация ускорила свой темп. Это создало условия для вовлечения в мировое хозяйство менее развитых стран, обеспечивает экономию ресурсов, стимулирует мировой прогресс, но при этом имеет и негативные последствия.

В 40−50-е годы в наиболее развитых странах наступила эпоха научно-технической революции, в результате которой происходит трансформация индустриального общества в постиндустриальное. Меняется структура трудовых ресурсов: уменьшается доля физического и растет доля умственного высококвалифицированного и творческого труда. Доля сферы услуг в ВВП начинает преобладать над промышленностью.

Конец 1970-х — начало 1980-х годов ознаменовался кризисом идей социального государства в Великобритании и США, где возобладали тэтчеризм и рейганомика.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов перестройка в СССР и революции 1989 года в Центральной Европе привели к приватизации средств производства в соответствующих странах и возврату их к капиталистической системе. Монголия, Китай, Вьетнам и Лаос в 1980-е годы также стали развиваться по капиталистическому пути.

Город не сразу стал доминирующей формой поселения. Долгие столетия городские формы жизни были скорее исключением, чем правилом вследствие господства таких форм производства, основу которых составляли натуральное хозяйство и индивидуальный труд. Так, в эпоху классическою рабовладения город был тесно связан с земельной собственностью, с сельскохозяйственным трудом. В феодальную эпоху городская жизнь носила еще в самой себе черты своего антипода — земледелия, поэтому городские поселения были рассеяны по обширной площади и слабо связаны между собой. Преобладание деревни как формы поселения в эту эпоху обусловливалось в конечном счете слабым уровнем развития производительных сил, что не позволяло человеку сколько- нибудь далеко оторваться от земли в экономическом отношении.

Отношения между городом и деревней начинают изменяться под воздействием развития производительных сил. Объективной основой этих процессов было преобразование городского производства на базе мануфактуры, а затем и фабрики. Благодаря расширяющемуся городскому производству довольно быстро увеличивалась относительная численность городского населения. Промышленная революция в Европе в конце XVlIl-первой половине XIX в. в корне преобразовала облик городов. Наиболее типичной формой городского поселения становятся фабричные города. Именно тогда была открыта дорога к быстрому наращиванию «поселенческой» среды, искусственно создаваемой человеком в процессе его производственной жизни. Эти сдвиги в производстве вызвали в развитии расселения новую историческую фазу, характеризуемую торжеством урбанизации, которая означает рост доли населения страны, проживающего в городах и связанного главным образом с индустриализацией. Особенно высокие темпы урбанизации наблюдались в XIX в. за счет миграции населения из сельской местности.

В современном мире продолжается интенсивный процесс формирования агломераций, конурбаций, мегаполисов, урбанизованных регионов.

Продолжение