Сессия. Российская статистика как технология и исследовательская сеть

Блюм А.

Дебаты о теории и практике статистики в 1920–1930-х гг.: политизация науки или научная дискуссия о политической интерпретации науки?

Статистика стоит в центре многочисленных научных или общественных дебатов, политическая природа которых не вызывает сомнений. Предметом этих споров часто являются используемые этой дисциплиной социальные, этнические, экономические категории. Не являются исключением и сами показатели и статистические модели, объективность которых часто отстаивают статистики; сегодня эти дебаты получают новое звучание, подвергаются в результате появлению новых форм обследований и корпусов данных.

Эти споры имеют политическую природу, т.к. использование тех или иных показателей или категорий часто оказывает большое влияние на политическую интерпретацию изучаемых явлений. Такая ситуация была характерна и для советской статистики 1920–1930-х годов. Еще больше, чем где бы то ни было, дискуссия здесь приняла политическое измерение на фоне стремления отделить «буржуазную» статистику от «социалистической», а также в ситуации, когда научные дебаты и критика политизации некоторых подходов использовались частью статистиков для укрепления своих позиций в этом институциональном поле, несмотря на возможные драматические последствия таких высказываний. Наконец, свою роль сыграло и утопическое видение статистики как инструмента, позволяющего решать социальные и экономические проблемы.
Следует ли, однако, сводить эти дебаты и их драматические последствия к исключительно политическому, вненаучному аспекту, связанному со стремлением предупредить отрицательные последствия для имиджа страны (например, в случае печально известной переписи 1937 г.) и уничтожить статистические данные, отразившие катастрофы этих лет? Не следует ли видеть в дебатах 1920–1930-х гг. нечто большее, а именно подлинную дискуссию о таких вопросах, как разработка показателей и категорий, проведение обследований, интерпретация статических оценок, дискуссию, на которую повлиял вначале благоприятный, а затем все более репрессивный политический контекст.

Ставя этот вопрос, я опираюсь на достаточно хорошо разработанные в современной историографии подходы, которые не сводят научные дискуссии тех лет к их репрессивному использованию, но стремятся увидеть в них столкновение различных научных взглядов, имеющих реальное политическое измерение.
Я собираюсь, таким образом, говорить ошедших в 1920–1930-х годах дискуссиях о статистической теории, ее политической природе, а также о последствиях с точки зрения интерпретаций и практических методов (статистические показатели и категории, обследования и т.д.), помещая эти вопросы в длительную временную перспективу и в политический контекст, выходящий за рамки советского.


Лоскутова М.В.

Константин Веселовский и восприятие идей и методов Адольфа Кетле в Российской империи в 1830–1850-е гг.

Имя бельгийского ученого Ламбера-Адольфа Кетле (Adolph Quetelet) хорошо известно историкам статистики: именно ему статистика обязана понятием «среднего человека» положением о том, что различные свойства человеческой личности, выраженные в количественных показателях, распределяются между людьми таким же образом, каким распределяются многие случайные и слабо взаимозависимые между собою величины, образующие путем сложения некую общую величину в мире физических явлений, иначе говоря, в виде кривой нормального распределения, описанной Гауссом и Лапласом в начале XIX в. Идеи Кетле радикальным образом изменили методы статистических исследований, позволив перейти от преимущественно дескриптивного обозрения государственных ресурсов к попыткам выявления закономерностей в явлениях общественной жизни. Кетле много и плодотворно занимался изучением метеорологических явлений, был одним из организаторов метеорологических сетей в Европе 1830-х-1840-х гг., а также пропагандировал развитие фенологических наблюдений: не случайно в его работах прослеживается очевидное стремление связать между собой природные и социальные явления, такие как преступность и погодно-климатические изменения.

При всей значимости идей Кетле для истории статистики вопрос о влиянии Кетле на его современников в России не рассматривался исследователями. Между тем, изучение истории восприятия работ Кетле в Российской империи 1830-х-1850-е гг. демонстрирует значимость недостаточно изученной и недооцененной историками особой институциональной и интеллектуальной среды – «просвещенной бюрократии» (выражение Б. Линкольна) николаевской эпохи. Именно здесь, в ученых комитетах и статистических отделениях таких ведомств, как Министерство внутренних дел (МВД) и Министерство государственных имуществ (МГИ), работы Кетле нашли своих первых российских читателей, активно пытавшихся применить идей Кетле к познанию Российской империи, ее природы и населения. Особая заслуга в применении идей Кетле к познанию России, как будет показано, принадлежит К.С. Веселовскому, служившему в конце 1830-х — начале 1850-х гг. как в МГИ, так и в МВД, а впоследствии избранному в Императорскую Академию наук и ставшему ее непременным секретарем.

В докладе будет подробно прослежено влияние работ Кетле на исследования Веселовского, проводившиеся под эгидой двух ведомств, а также показан круг корреспондентов Веселовского в России, поставлявших для его трудов первичные данные.


Затравкин С.Н., Вишленкова Е.А.

Российская статистика инфекционных заболеваний: зоны (не)видимости

В медицине статистика инфекционных заболеваний считается самой точной областью медицинской статистики. Ее становление прошло сложный путь развития и сегодня она формируется из данных текущего учета и экстренных оповещений. Информация о случаях эпидемических инфекций поступает как по вертикали власти, так и по горизонтали медицинской профессии. Благодаря двойному учету, статистические данные верифицируются и унифицируются, что делает возможными сравнение регионов, заболеваний, возрастных показателей и пр. В данном докладе речь пойдет об уязвимых зонах такой статистики и, следовательно, о ее особенностях как исторического источника. Реконструировав историю становления механизма сбора, обсчета и генерализации данных, авторы доклада сделали акцент на зонах невидимости, плохой видимости и искажений статистической оптики.


Брюханова Е.А.

Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. как феномен отечественной статистики рубежа XIX–XX вв.

Первая всеобщая перепись населения 1897 г. стала крупнейшим статистическим обследованием Российской империи, охватившим все регионы и все население без различия пола, возраста, сословия и состояния.

История организации и проведения одной из наиболее масштабных переписей в России стала объектом изучения как дореволюционных (В.В. Пландовский), так и современных исследователей (Н.Д. Борщик, А.А. Сафонов). Авторы уделяли внимание организационным, техническим и методическим вопросам проведения основного этапа переписной кампании – сбору демографических данных. Вместе с тем, изучение сохранившихся первичных материалов статистических комитетов и переписных комиссий показало, что статистическое мероприятие 1897 года включало целый комплекс обследований, проводившихся до, во время и после собственно переписи населения.
Так, одним из первых обследований, проведенных в преддверии демографической переписи, был сбор данных о населенных местах всех губерний, уездов и аналогических административно-территориальных единиц Российской империи. «Сведения» содержали данные о количестве дворовых и жилых мест, числе административных, общественных, религиозных, образовательных учреждений, промышленных и торговых заведений. Для сбора данных были разработаны специальные формы, которые рассылались в губернии, и должны были охватывать не только города и сельские поселения, но и железнодорожные будки, выселки и другие отдельные населенные места. Основу для сбора данных составляли сведения полицейских отчетов и изданные ранее списки населенных мест. «Сведения о населенных местах» использовались для подсчета необходимого количества переписных листов каждой формы, а также для проверки собранных демографических данных. Для современных исследователей комплекс сведений о населенных местах дает информацию об уровне культурного и экономического развития, а также инфраструктуре регионов.

Еще одно обследование, инициированное Русским географическим обществом, проводилось практически одновременно со сбором основных данных о населении. Специальные формы были направлены на получение сведений о народностях, языках, наличии письменности и особенностях транслитерации слов и звуков на русский язык. Материалы обследования использовались для создания этнографической карты России, а также учитывались для разработки данных о народностях при подготовке к изданию результатов переписи. Сохранившаяся коллекция анкет этнодемографического обследования может представлять интерес и для современных исторических исследований.
После окончания сбора демографических данных их достоверность тщательно проверялась. Особое внимание было уделено проверке сведений о долгожителях, а именно, лицах, указавших возраст 100 лет и старше. Кроме сопоставления данных переписного листа и метрических записей, для долгожителей была разработана форма специального обследования, в рамках которого собирались сведения об обстоятельствах жизни, здоровья, вредных привычках не только самого участника переписи, но и его родителей. Стоит отметить, что подобных исследований ранее не проводилось.

Таким образом, материалы специальных обследований, сохранившиеся в фондах Российского государственного исторического архива и некоторых региональных архивов, могут рассматриваться как самостоятельные источники уникальных данных и представлять интерес для отдельных направлений современной исторической науки.
Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда, проект № 19−78−10020


Володин А.Ю.

Как измерить рабочие руки? И. Янжул, Е. Дементьев, В. Варзар изобретают статистику труда

Индустриализация в Российской империи существенно повлияла на понятие о том, кто такой рабочий. Как верно подметил Антуан Про: «История постоянно играет на преемственности смысла слов. Если я говорю о рабочем начала XX в. или о средневековом крестьянине, современный читатель меня понимает, потому что в нашей стране все еще остаются рабочие и крестьяне (хотя, возможно, уже ненадолго). Кажется, что эти термины сохраняли на протяжении веков неизменный смысл. Историк называет прошлое словами, имеющимися в настоящем. Но эта простота обманчива. Смысл слов в течение времени постоянно дрейфует». Ещё сложнее определиться с содержанием понятия, когда это понятие только складывается. И хотя уже в 1860 г. Ф.Г. Тернер писал, что «вопрос о рабочем классе может считаться главною социальною задачею XIX века», как именно выглядит рабочий и какие его характеристики требую внимания и статистического контроля, было не вполне ясно.

В докладе предлагается рассмотреть три подхода к «изобретению» отечественной статистики труда, связанные с трудами трех выдающихся ученых – экономиста Ивана Янжула (1846–1914), врача Евстафия Дементьева (1850–1918) и статистика Василия Варзара (1851–1940).

Статистический учет является достаточно естественным продолжением государственной политики, и постепенно распространяется вширь от фискальных нужд до самых разнообразных задач общественного контроля, становясь важным фактором эмпирически обоснованной экономической политики.

«Фабричный быт Московской губернии» (1884) И.И. Янжула – интересный пример составления инициативного описания губернской промышленности университетским профессором, получившим новую должность фабричного инспектора. При этом, отталкиваясь от предложенной Министерством финансов примерной схемы, профессор Янжул использует знание английской статистики, соединенное с давним интересом к эмпирической проверке «социальной физики» А. Кетле, для того, чтобы проверить реальность систематическим наблюдением.

«Фабрика, что она дает населению и что она у него берет» (1897) Е.М. Дементьева ставит новые вопросы о том, какое влияние новый индустриальный быт оказывает на жизнь, здоровье и качество жизни рабочих, врач Дементьев вводит в наблюдения, например, относительное понятие напряженности работы, интересуется влиянием фабричного труда на физические качества людей, не забывая сравнить их с заработной платой, качествами жилища и пищи.

«Статистические сведения о фабриках и заводах по производствам, не обложенным акцизом, за 1900 г.» (1903) – это начало так называемых «Варзаровских переписей», заложивших основы уже систематической промышленной статистики и поставивших существенный вопрос: что является единицей учета – предприятие или работник? При этом именно В.В. Варзар сумел собрать и опубликовать крайне важную и «горячую» революционную статистику – сборников «Статистика стачек рабочих на фабриках и заводах» (1908, 1910). Из них стало ясно, что рабочие могут учитываться не только в своей пассивной рабочей, но и в своей активной протестующей роли.
Цель доклада – показать подробную эволюцию подходов к поиску «главнейших черт» рабочего, а вслед за ними проследить, как «отрывочные данные» и «цифры относительные» постепенно превращались в систематическую и представительную картину индустриализации, измеренную в людях, так сказать, per capita.


Аллахвердян А.Г.

Трансформация советской науки в российскую на рубеже 1990-х годов: радикальные изменения в статистических исследованиях научных кадров

Трансформация советского общества в российское на рубеже 1990-х годов сопровождалось значительными изменения в различных областях социальной жизни, включая область науки. Это коснулось как основных направлений развития науки (финансирования науки, материально-технического обеспечения науки, информационного обеспечения науки и кадрового состава науки), так и многообразия статистических показателей, характеризующих эти направления исследований. Детальнее остановимся на изменениях статистических показателей кадрового состава науки в 1990-х годах. В рамках доклада рассмотрим основные изменения, произошедшие в статистике научных кадров в постсоветский период развития России. Это стало возможным в результате вычленения из «Общей социально-экономической статистики» нового направления статистических исследований — статистики науки.

В статистических исследованиях кадрового состава науки важно разграничить 3 иерархических уровнях (страты) развития российской науки: 1) макроуровень – статистика научных кадров российской науки в целом; здесь, в частности, речь идет о валовом (агрегированном) показателе численности научных кадров по всей России. 2) мезауровень – речь идет о показателях численности научных кадров в различных областях (естественных, технических и др.) российской науки; 3) миниуровень – речь идет о показателях численности научных кадров в конкретных научных дисциплинах (физика, химия, биология, история, экономика, психология и др.), входящих в разные области российской науки.

Цель исследования состояла в поиске ответов на вопросы: как, почему и в каких масштабах изменились показатели численности и структуры (квалификационная, возрастная, гендерная и др.) научных кадров на всех трех иерархических уровнях развития науки в постсоветской России (1992−2017 гг.).
Работа выполнена при поддержке РФФИ (17−03−00885) и Программы президиума РАН, 2018−2020 (П.23).


Яковенко В.А.

Как санитарная статистика структурировала население России: С.М. Богословский (1870–1931) и «Система профессиональной классификации»

В современной исторической науке закрепилось устойчивое утверждение, что данным советской статистики доверять не стоит, а если они задействуются в исследовании, то относиться к ним нужно весьма осторожно. Наиболее одиозным примером может служить печально известная фальсифицированная перепись населения 1937 г. По поводу имперских статистических данных также существует доля скепсиса. Например, они часто не учитывали Финляндию, Среднюю Азию, Кавказ. Для нашего исследования достоверность данных статистики отходит на второй план, на первый же выходят идеи и концепции, которые эти данные порождали.

Одной из таких концепций стала «Система профессиональной классификации», разработанная санитарным статистиком С.М. Богословским. Будучи сначала фабричным и земским врачом, затем сотрудником санитарно-статистического бюро Мосздрава и Центрального статистического управления, он сформировал классификацию профессиональных заболеваний более чем на 5 тысяч профессий. Это исследование, проводившееся ученым и его соратниками с 1900-х годов фактически до самой смерти в 1931 г., стало его opus magnum. Оно очень хорошо вписывается, по меньшей мере, в две тенденции своего времени: (1) стремление модерных государств лучше узнать своих подданных и классифицировать их (в частности, через статистику); (2) превознесение большевистской властью научного знания и использование для своих целей «буржуазных специалистов».

Хотя Богословский достаточно хорошо известен, обычно его труды изучали с точки зрения новизны для своего времени, методологии и использованного им первичного материала. Однако никто не рассматривает подход Богословского как попытку через заболевания структурировать население России, к тому же перенесенную из имперских времен в советские. В своем докладе я постараюсь решить эту задачу, рассказав как формировалась и трансформировалась концепция Богословского и как она функционировала вне его трудов.

Этим занимаются в основном статистики и специалисты по профориентации. Например, классическая работа А. Блюма и М. Меспуле о советской статистике упоминает Богословского лишь вскользь.


Митрофанов Р.С.

«Язык этой науки должен быть язык фигур»: Дискурс военно-медицинской статистики Российской империи (вторая треть XIX века)

В одной из своих статей американский русист Питер Холквист (Peter Holquist) обратился к дискурсу так называемой «политики населения» (нем. Bevölkerungspolitik) как универсальному инструменту военного министерства Российской империи в определении «ненадежных элементов» – народов, наций и этнических групп, проживающих на Северном Кавказе, в отношении которых в последующем применялась политика депортации, этнических чисток и ассимиляции. Язык «политики населения» (кон. XIX в.) берёт начало из более раннего универсалистского и модерного проекта военной статистики, активно разрабатывающегося всеми просвещенными государствами Европы с середины XVIII века.

В рамках выступления докладчик постарается обозначить ключевые особенности дискурса военно-медицинской статистики России как составной части статистики военной в более ранний, еще не изученный современными исследователями период второй трети XIX века. Этот период – время становления данной научной дисциплины – то, что условно по модели Т. Куна можно обозначить временем перед «научной революцией», когда предмет и объект военно-медицинской статистики только нащупывался, а вычислительные методы еще не были строго определены.

Докладчик обращается к состоянию этого «фазового перехода» и пытается понять, как выстраивалось отношение этой «врачебной науки» к другим «неврачебным» наукам (физике, математике, химии, геометрии), что и кого должна была считать и описывать военно-медицинская статистика, а, главное, как и с помощью каких вычислительных методов она должна была это делать. Немаловажным и открытым остается вопрос о том, каким образом этот язык легитимировался в качестве «объективно» научного в описании эндемических и эпидемических болезней армии, гражданского населения, источников заразы и т.п. Источниками для находящегося в начальной стадии исследования служат переводы иностранных журнальных статей, помещенных в министерские журналы, оригинальные журнальные статьи «Военно-медицинского журнала», «Журнала Министерства внутренних дел», сочинения военных врачей и научно-теоретические пособия тех лет.


Юмагузин В.В.

Тайны статистики смертности от внешних причин

Уровень смертности от убийств, самоубийств в России в последние годы постоянно снижается. Однако мало кому известно, что в скрытой форме эти причины смерти попадают в список таких причин, как «повреждения с неопределёнными намерениями», «неточно обозначенные и неуточнённые причины смерти» и др.
Перевод социально значимых причин смерти в латентную форму ведет к неадекватной оценке масштабов социальных проблем, которые вследствие этого остаются за пределами общественного и государственного внимания. Намеренное их игнорирование может быть сравнимо с альтернативой полному засекречиванию статистики по причинам смерти, опыт чего у нашей страны уже имеется. К примеру, Д.Д. Богоявленский пишет, что статистика самоубийств появилась сперва только для городского населения (по крайней мере, с начала 1930-х), а с 1956 г. – и для всего населения страны. Однако «эти данные с тех пор никогда – вплоть до конца 1980-х – не публиковались в открытой печати. Они пылились и выцветали в сейфах и архивах — изменялся только гриф секретности: "Не для публикации"–"Секретно"–"Для служебного пользования" – и снова "Секретно"». М. Тольц указывает, что данные об убийствах, самоубийствах, несчастных случаях на производстве, смертности от особо опасных инфекций (чума, холера и др.) в конце 1970-х – начале 1980-х годов имели статус «государственной тайны» (крайне ограниченный доступ), а данные о смертности по возрастным группам (в том числе младенческая в возрасте до года) могли найти отражение в редких публикациях в открытой печати и только с разрешения Центрального статистического управления СССР и его региональных подразделений (обычно с грифом «ДСП»). Как и в 1970-е гг., стандартизованный коэффициент смертности от убийств в современной России в 7–8 раз превышает средний европейский уровень. И по-прежнему вместо реальной борьбы с этой причиной смерти самым простым решением оказывается «спрятать» ее глубоко в недрах статданных.

За последние полвека стандартизованный коэффициент смертности от повреждений с неопределенными намерениями в России увеличился в 7 раз у мужчин и в 6 раз у женщин; в сравнении с европейскими странами смертность от этого блока причин в России в 2015 г. была выше в 9–8 раз и составила 47 чел. и 11 чел. на 100 тыс. мужчин и женщин соответственно. Для сравнения, уровень смертности от убийств и самоубийств в нашей стране составил у мужчин 12 и 29 чел. на 100 тыс., а у женщин – 3 и 5 чел. на 100 тыс. населения соответственно. Таким образом, в более чем половине случаев насильственных смертей точная причина смерти не установлена.

В Астраханской области уровни убийств и суицидов снизились практически до нуля – в 2015 г. у мужчин он был 4 чел. и 1 чел. на 100 тыс. населения, а у женщин – 1 чел. и менее 1 чел. на 100 тыс. К 2016 г. снижение смертности в этой области продолжилось, а у женщин уровень самоубийств оказался настолько незначим, что в базе данных по смертности данные вообще не представлены. Такие результаты приводят Астраханскую область в число лучших регионов РФ по психологическому благополучию населения, наряду с Чечней и Ингушетией. Однако чересчур высокая доля в структуре смертности в регионе «Повреждений с неопределёнными намерениями» делает такие выводы преждевременными.

Установлено, что в 2014–2016 гг. коды смерти от «Повреждений с неопределёнными намерениями» были проставлены более чем в половине всех случаев смертей от внешних причин в таких регионах как Мурманская, Астраханская, Ростовская, Сахалинская, Магаданская области и Хабаровский край. По-видимому, власти этих регионов решили таким образом бороться с социально значимыми причинами смерти – главным образом на бумаге.

В настоящее время каждая десятая смерть в России наступила от неуточнённых, неизвестных и неточно определённых причин, что дает повод говорить о деградации и маргинализации российской статистики смертности. Современная статистика смертности по причинам хотя и открыта, но практическая ее значимость для исследователей интенсивно снижается.


Дмитриев А.Н.

Педагогическая статистика в Российской Империи и раннем СССР: от географии грамотности к сетям институционального строительства

В последние десятилетия рост административного внимания к наукометрии, а также к количественным показателям в сфере образования сопровождается спорами и конфликтами бюрократов, преподавателей и ученых (а также дискуссиями внутри профессиональных и экспертных сообществ). Потому так важен анализ исторического опыта – попыток создания и применения статистических инструментов для оптимизации и прогнозирования развития образования как отрасли общественной жизни, с учетом российского регионализма и культурной неоднородности имперских пространств.

В дореволюционных условиях педагогические переписи оказывались важным инструментом борьбы за ресурсы, мобилизацию общественного мнения и, в конечном счете, за перенаправление потоков финансирования (включая ограничение влияния такой авторитетной институции, как Православная церковь). В советские времена действенность статистики как инструмента управления только повышалась (что сказывалось и на манипуляциях с отчетностью и в обычных «приписках»).

Начиная с 1980-х годов Б.Н. Миронов указывал на сложное взаимодействие реальности и ее цифрового отражения применительно к имперскому периоду: действительность далеко не прямо «уплощалась» в цифры дореволюционной образовательной статистики. На региональном уровне практика дореволюционной статистики образования представлена в работах А.А. Софронова (Первая всеобщая перепись населения России 1897 г.: разработка данных о грамотности, их информационный потенциал и достоверность // Документ. Архив. История. Современность. Екатеринбург, 2003. Вып. 3. С. 203 — 220; особенно по Уралу); так или иначе статистические сюжеты присутствуют в обобщающих монографиях по образованию первой трети ХХ столетия (Т. Красовицкая, И. Зубков).

Мы сравним в докладе подготовку образовательного компонента переписи 1897 года и параметры организации однодневной переписи начальных школ Российской империи (январь 1911 года) и вклад в ее подготовку В.И. Покровского (1838–1915), а также проанализируем специфику статистики учебного дела в период радикальных преобразований 1917–1922 годов и в эпоху НЭПа (опираясь на материалы «Ежемесячника статистики народного образования» Наркомпроса).

Важным рубежом в сдвиге от «индикативного» к «организационному» количественному измерению просветительского дела можно считать Государственное совещание по статистике народного образования в Москве (март 1919 года). Под этим углом зрения будут сопоставлены дореволюционный и советский этапы биографий главы статистического отдела Политпросвета Наркомпроса в 1920-е годы Е.Н. Медынского (1885–1957), завотделом статистики народного образования ЦСУ в 1930-е годы И.М. Богданова (1882–1967), а также историографические построения видного специалиста по демографии А.Г. Рашина (1888–1960).

Ключевой установкой агентов государства, общественности или науки была эффективная оптимизация и рост управляемости учебного дела в соответствии с их собственными несхожими устремлениями, ориентирами и «картинами мира». И эта картина мира со сменой политического режима становилась все более количественно заданной и определенной – не только у царских или большевистских бюрократов, но и у ученых и самих практиков как образовательного, так, например, и медицинского дела.

Все сессии